туфли-лодочки. еще один день

Москва, по тебе заблудившимся мопсом болтаюсь,
натыкаюсь
на что-то, что еле знакомо,
и тут же
сомневаюсь,
смущаюсь,
прошу у прохожих пародну,
убегаю куда-то по лужам,
разлитым как будто нарочно,
чтоб лодочки-туфли тонули «Титаником»,
сделанным вроде бы прочно,
а все же – ко дну.

Я на станции «Сокол»
смотрела на счастье чужое,
а после одну
меня в сквере оставили птицы, и звери, и люди.
И колокол охал
в недальней церквушке,
большое,
видать, отмечая событие в жизни Христовой.

Ну, надо же быть до того бестолковой,
чтоб лодочки-туфли надеть по Москве погулять.
А вышло – поплавать.

И вышла старушка, пивные бутылки из мусорных баков собрать.
И вышел мужчина,
собою довольный, с газетой, и тоже лицом к колокольне стоял,
ведь была же причина.

Рыдать
о тебе, уплывающем за горизонты сердечных истерик
в одну из далеких, неверных Америк,
в редеющем сквере хотелось.

Глаза горячи.
Опять не успела, хоть плачь по тебе, хоть молчи.

Алело-катилось закатное солнце,
недавним дождем пахли в сквере березы,
и как повернется, какими мы оба вернемся из странствий?

Дурацкие слезы.

Старушка спросила на станции «Сокол»:
« Кто умер?»
«Да нет, - отвечаю, - уехал».
«А-а…, - тащит в пакете букеты из стекол.
И бухает колокол.
Тяжкое эхо.
И туфли раскисли, их в урну бросаю,
иду по Москве не взирая босая,
и смотрит мужчина – какая-то дура идет по Москве босиком.

Эх, Москва золотая,
потерянным мопсом, забытой собакой
иду по тебе…

Мне хотелось заплакать,
но знаю, не веришь слезам.
Так уж вышло.
Закатное солнце раскрасило крыши
в оттенки багряного.

Еду в трамвае. Билетик счастливый жую.
Проплывает
Москва за окном…
Рифмовала «люблю – не люблю» …
Выходило «умрем – не умрем».