Сахар

***
Было лето. По этому случаю я решила забежать в магазин, чтобы купить что-нибудь из рук вон красивое. Шла обратно с пакетиком печенья. С обычным, полиэтиленовым, завязанным на узелок. Печенье было сахарное, поэтому и показалось мне красивее всего на полках. Это вовсе не означало, что я собиралась есть его, запивая чаем, просто красота как таковая прельщала меня во всех своих гранях. Размахивала им и почти бежала вприпрыжку.
Вообще мне двадцать четыре. Дома на кровати, посреди плюшевых подушек спит муж. Устал после суток. Вообще он актер. Только не очень талантливый. Простой актер. И вовсе это не означает, что люблю его. Тема хороший человек, именно это меня в нем пугает. Он недавно завел собаку, а я не люблю собак. Я люблю все красивое, например сахарное печенье. Ведь есть в этой прозрачной россыпи кристаллов нечто воодушевляющее, нечто неземное, прекрасное и такое действительно сладкое не вид. Посмотришь, и кажется, что жизнь не так уж и одинока, не так беспричинно уныла и замкнута…
Мне было весело внутри и нелепо снаружи. Подстриглась. Мне совсем не шло. Я стала похожа на дворового пацана с дурацкими острыми коленками. Сделала это потому, что мне жутко нравился раньше один лысый, с работы. Он был изначально блондин. А наши блондины ненавидят свой естественный цвет. Не утверждаю, конечно. Но, по крайней мере, мне отчего-то попадались именно такие. Дима был совершенно лысый, и кличка у него была соответствующая «Лысый», хотя ему уже за тридцать, он образованный интеллигент и не водился раньше с такими, как мы. Раньше много чего было не так, раньше и деревья по-другому цвели, и кактусов на окошке было меньше…
Про нас. Мы совершенно странные.… И день сегодня выдался странный, как будто все летает наверху, как будто иду, и надо мной летает день…весь, целиком, взялся, собрался с силами и взлетел. Такой пустой и полный одновременно, пустой своей ненаполненностью и полный пустотой…
…Вдруг меня схватили за руку, поймав злополучный пакет с печеньем, я подскочила.
-Катерина!
Катерина заулыбалась. Я вздохнула с облегчением. Этого стоило ожидать. В Озерках меня знали все. Катерина и Арбузов глядели на меня так, словно я была похожа на отупевшую школьницу.
-Когда ты начнешь смотреть на дорогу? – насупившись, спросил Арбузов, затаскивая меня с проезжей части на поребрик.
-Отпусти, - запястью было довольно-таки больно, и я заныла, скорчив недовольную физиономию, - Темыч с ночи, сегодня играет какого-то средневекового бандита, какой мне резон торчать дома, когда он только и делает, что дымит с дивана в потолок?
-А я предлагаю выкурить трубку мира! – воодушевилась Катерина.
Уже темнело, благо белые ночи канули в лету, тянуло на незабываемые подвиги, хотелось во что бы то ни стало подтвердить свое сегодняшнее амплуа отупевшей школьницы и пуститься во все тяжкие, чтобы кому-нибудь что-нибудь непременно надоказывать.

…..ПРОВАЛ В СОЗНАНИИИ…..

Многоэтажки улетали в серо-синее небо. Я бы хотела сейчас больше всего на свете испариться. Мы плелись сзади, держась за руки. Катерина, Блондинка Софья, Николя и Лысый с Оленькой нарезали зигзаги по двору. А Он нес мое печенье, которое оказалось в целости и сохранности, в левой руке, меня держал правой. Катерина то и дело оглядывалась, махала полу полной бутылкой портвейна и орала мне:
-Лейся песня на просторе…
Они преследовали нас везде, куда бы мы ни пытались скрыться, мне хотелось, но никак не моглось послать их всех к чертовой матери, потому что внутреннее «Я» подсказывало мне, что Катерина еще пригодится не только для того, чтобы нести печенье. Он пришел в мое сегодня вместо Арбузова, который мирно испарился. Сейчас меня ровным счетом переворачивало. Он был такой же маленький, но обаятельный, словно Чебурашка. Только худенький и с длинным носом, как Пиноккио. Поэтому я пыталась изо всех сил на него не глядеть, а только чувствовать неимоверно приятное для моего внутреннего «Я» его присутствие под боком. Когда совсем стемнело, он закинул печенье на плечо, взял меня под руку, и мы оказались во дворе седьмой многоэтажки. В окне пятнадцатого этажа не горел свет, и я сказала:
-Я так ненавидела его, ненавидела после того, что с нами случилось у него на хате. Мне уже двадцать четыре, а я до сих пор не забуду тот вечер, плавно перешедший в ночь на койке.
-Я никогда не был в больнице.
-До этого я тоже. Там были сумасшедшие бабульки и холодно, как ночью в подъезде после Нового года в девятом классе.
Он ухмыльнулся.
-Сегодня я волшебник, хочешь, либо улизнем из этих мест по-быстрому, либо я сделаю так, что ты ощутишь Его физически прямо сейчас? Сколько лет прошло?
-С тех пор, как я связалась с Темычем, потом полтора…В целом почти пять. Он еще рисует?
-Милая, каждый из нас будет рисовать вечно, пока живет в этом городе, решайся.
Я знала, что Он - лучший друг Толика Котельникова, знала, что он все знает, была уверена, что сегодня он волшебник, Он всегда становился таким, когда был рядом со мной, потому что когда два волшебства соединяются, одно из них приобретает необычайную силу. Просто оба мы с ним когда-то неумело использовали силу своего чувства, или те, на которых она была направлена, оказались ублюдками во всей красе…Неизвестно. Зачем копаться…

ПРОВАЛ В СОЗНАНИИ…

Скамейка, тот же двор. Чувствую спиной спину Котельникова. Он курит, дышит попеременно, странно. Потом спрашивает:
- Арина?
-Да, - отвечаю, крепко впившись пальцами в скамейку. Поверила Ему, волшебнику. Поверила, оказалась права, черт, в тысячный раз права!!! Сам Котельников даже за триста пакетиков сахарного печенья и ящик портвейна не сел бы вплотную ко мне, не вылез бы из своей многоэтажки, не переборол бы презрения к некогда любящей его женщине. Но он сидел здесь, глупый, задумчивый, необычный, с теплой спиной и без лица. И мне совершенно не хотелось видеть его лицо, которое кучу лет назад боготворила. Котельников гений. Оттого и злодей, ведь всем давно известно, что гений и злодей – одна персона. Он, наверняка, чувствовал и сейчас, что тело мое было удивительно спокойно, а значит по нему разливалась необыкновенная теплота, превращающаяся в жар, который сжигал все изнутри. Поэтому он, заполучив поддержку собственной смелости и амплуа хозяина положения, пробасил:
- Зачем, собственно, пригласили? Есть с кем трахнуться?
Привычная некогда к таким котельниковским выпадам, я мудро ответила:
-Трахнуться всегда есть с кем, только всегда ли ты сам к месту?
Толик поерзал и стал бренчать. Оказалось, что в руках его зарыдала гитара. Она плакала так, будто от слез сотрясалась преисподняя. Как сам Котельников, вечно сочетавший в себе для моего разума две крайности – адскую и райскую. Сейчас первая перевешивала. А райской для меня была просто моя неизведанная им любовь к нему всему, целиком, со всеми страхами и неурядицами, победами, злодейскими замашками, глупостями, достижениями, падениями, странными выпадами, скромностью и бесстрашием. Все это перемешивалось для меня в нем так, что разобраться в этом винегрете несовместимостей, могла только я, и то, поместив их внутрь самой себя.
- Хочешь печенья?
-Нет, я хочу, чтобы прекратились эти бессмысленные преследования.
-Пошел ты к черту, благодари Волшебника! – я вспомнила про мужа и вдруг разревелась.

ПРОВАЛ В СОЗНАНИИ…


Другой конец города. Боль в висках. Воспоминания о Котельникове и Волшебнике- Пиноккио. Утро. Что я здесь делаю??? Они заморочили мне голову, напялили на меня глупую сиреневую юбку в горошек, она к тому же еще и из ситца! Стою, а ветер играет с моими коленками, подо мной газон, впереди дорога, по ней туда-сюда машины, закрываю глаза… Хватит! Пойду искать дом, другой дом, есть ведь где-то в центре крошечные подъездики с малюсенькими квартирками, такие, где раньше, во времена Достоевского ютились бабки-процентщицы. Нет, слишком много пафоса, ненужного пафоса, прочь любовь, прочь убийства, позор всему возвышенному. В общем я о тех самых невысоких потолках, о притолоках, о которые, входя в подъезд, можно вполне треснуться лбом. Нет, все же, наверное, там некогда веке в девятнадцатом торчали сутками несчастные работнички нотариальных контор, или нет, но явно каких-то контор.

Пока я размышляла о конторах и населявших их юристах позапрошлого столетия, глаза мои были сомкнуты, и вполне удачно, потому как, взглянув на мир по возможности свежим взором, я увидела вот что. Прижавшийся к краю проезжей части автобус, громадный такой, желтенный, яркий, сзади поломанная детская коляска, бабка в сиреневом платке, ситцевом, в горох, ревущая напропалую и сверток из одеяла на асфальте. Плюс через пару минут скорая и менты. Народ набегает. Стая бешеных. Бред, зажмуриваюсь. Точь-в-точь моя юбчонка. Как из одного куска материи шили!!! Тут начинаю отдавать себе отчет в происходящем, вроде и мир вокруг меня вполне нормальный, но меня-то в нем как будто и нет! Никто даже не желает замечать сходство, точнейшее притом, между моей юбкой и бабкиным платком! Рыдает, бедная. Я подошла.
-Что тут происходит, что вы все? – спрашиваю.
-Не видишь, что ли, ребенка в коляске сбил, падла, что б его на том свете! Водила хренов, смылся! – изрядно ругнулась какая-то блеклая тетка.
Смотрю на асфальт. Все рыдают, бабка в платке из моей юбки рвет на себе волосы и горлопанит, а в белоснежном одеяльце улыбается малыш. Внизу, на земле лежит, прямо у моих ног.
-Вы чего, с ума посходили?! – трясу бабку за руку, - Живой ребенок ваш! Поднимите его сейчас же!

Потом стояла отстраненно, теребила пальцами узелок на пакетике с сахарным печеньем, поглядывала на то, как все вокруг, в этой нескончаемой воронке людей разнообразной принадлежности, бесилось, орало, радовалось, мучило беднягу-малыша и пинало колеса автобуса. А потом бабка подошла ко мне и говорит:
-Виноватая ты, лучше бы помер. Все равно мать его повесилась, а отца и след простыл. Как знали, как знали.…

ПРОВАЛ В СОЗНАНИИ…


…Мы не нашли с Катериной ее подругу, которая, по словам ее, жила на Восстания, в крохотной коморке, мы отправились к некоему ее старому товарищу, который, опять же по ее мнению, был безупречно похож на Лысого, только лысым не был. На этот раз перемещения во времени и расстоянии не было, поймали такси. Ее друг учился в Театральном на актера, как и мой муж, который, наверное, уже привык к моим выкрутасам, ему ведь было, в сущности, все равно. А мне было не важно, любит ли. Поэтому и впечатление об актерах у меня сложилось неважнецкое. Но Катерина убеждала, что он прекрасен, что талантлив и ужасно привлекателен. Я напевала что-то себе под нос, замечая попеременно, что это некий дурацкий мотив, который слышу от Темки каждый вечер после его прогонов.

Мы приехали на юго-восток города. Подобрались к многоэтажке. Громыхая и ухая, лифт нехотя потащил нас двоих на седьмое небо. Я к этому времени успела уже совершеннейшим образом потеряться во времени, сколько прошло часов, дней…да что там, лет с тех пор, как я видела Темку, развалившегося на плюшевых подушках. На седьмом пахло варениками с творогом, еще чем-то приятным, но дверь никто не открывал, а Катерина не знала номера своего наипрекраснейшего друга. Поэтому, обнаружив в своей бездонной сумке полбутылки вина, я смело предложила ей выпить, дабы скоротать ночь в раздумьях. Уселись прямо на бетонный пол у квартиры и стали, глотая по чуть-чуть, наблюдать за движением лифта. Он был отгорожен от нас металлической сеткой, а мы сидели прямо за ним. И тогда, отметив для себя некую хаотичность даже в четком подъеме и спуске этой механической колымаги, я поняла, что моя жизнь – то же самое, и тоже спрятанное за сетку. Только из чего эта сетка была, так я и не придумала. Кто-то всеведущий и всеумеющий незаметно для меня переодел меня из юбки в горошек в серые невзрачные штаны, в которых, однако, было куда удобнее.
Потом позвонил Тема, потом я сказала, чтобы он не волновался, что я все еще живу дома, просто временами летаю, и он сразу же понял, потому что был точно таким же, и, по ходу дела, совсем меня не любил и не ревновал к Лысому, Волшебнику и даже Котельникову.

По прошествии получаса я стала немного взбешиваться оттого, что все дела сосредотачивались исключительно в мыслях, а ни коим образом не отражались в движении. Было темным-темно, огонечки горели только в шахте лифта, я схватила Катерину за руку и потащила вниз по ступенькам.
-Черт бы тебя подрал! Которую ночь без сна, какой актер, своих хватает! Надоело, курить нечего, одно печенье, холод собачий, ненавижу твоего актера, твой Театральный! – разбуянилась я во дворе.

-Эй, не понял! Что за странные и беспочвенные поползновения? Вы, мадам, имеете что-то против актерского творчества? – послышалось в темноте.
На скамейке сидели двое и покуривали. Один из них предложил мне «Винстон», я с радостью схватилась за фильтр и вдохнула порцию отравляющего легкие дымка. Окинула взглядом, обнаружила пластиковые стаканчики и еще не пустую тару под скамьей… Снова скамейки, снова высотки, только ночь чернее прежнего, только мы вдвоем. Оказались эти двое однокурсниками Катерининого товарища с седьмого неба. Они безоговорочно согласились заменить нам его собою. Но у меня снова все поплыло. А когда сосредоточилось обратно в одну точку, то почему-то я увидела улыбку скуластого блондина. А я ведь ненавидела блондинов, они ведь и сами ненавидели себя за это природное свойство… Когда-то, но теперь все изменилось, все оставалось по-прежнему, только изменилось, покатилось в противоположную сторону, оставшись таким же. Он и улыбался-то как актер, и говорил, как актер, но актером не был. Он был живым, живым и трезво глядящим на… на меня. Я кормила его печеньем. Сахарным печеньем. Блондин с сахарным печеньем. Актер с сахарным печеньем…Мужчина с сахарным печеньем. Он ел печенье и рассказывал про то, как нужно пить вино, то, которое стояло под скамейкой. Часа через полтора мы познакомились. Познакомились в губы. Как просто я и актер, который таковым еще не был. Который учился на четвертом курсе и был младше меня на шесть месяцев. Я ликовала, внутри меня все ликовало. Он был другим. А ночь не кончалась. Катерина пила, и совсем скоро наглоталась до такой степени, что второй, которого звали Юрой, утащил ее в какую-то квартиру, чтобы просто швырнуть на кровать это почти бездыханное тело. Было противно и приятно.
Я взяла его за руку и сказала, что мой муж актер, а он сказал, что у меня очень красивое граненое обручальное.
Губы у него были горькие, с привкусом табака, наверное, у меня тоже. А ночь все не кончалась. Мы стояли под луной лоб ко лбу и взлетали. Мы были трезвы как младенцы. Тристан и Изольда, Ромео и Джульетта…Большие дети. Он сказал, что в Горно-Алтайске у него есть дочь. А я смеялась. Смеялась над его веселыми глазами, полными смерти, в них вечно играла смерть, издевалась и горела, как будто он был дьяволом.

ПРОВАЛ В СОЗНАНИИ

От меня пахло маслом лаванды, на шее повязан розовый шарф из шелка, а под ногами ступени винтовой лестницы. Кудри мешают, лезут в глаза, коленки округлились, а юбка все та же, сиреневая с горохами. Коридор длинный, в конце его на полу сидит девочка в черных лосинах и растянутой майке, расстелив перед собою газетку и рассыпав на ней траву, курит. Худенькая, с неимоверно прямой осанкой, босая и смело глядящая на этот мир. Тишина, никто не поет, нет музыки, умерли звуки. День в разгаре. Чисто и сыро. Актеры. Врываюсь в аудиторию, хлопаю дверью, профессор искусствоведения удивленно глядит на меня из-под очков…Скуластый блондин на первой парте, у окна смотрит на пыль за стеклами. Стою посередине, вокруг актеры, я одна, непонятная, с кудрями и в шарфе. Он оборачивается, злая и нежная улыбка сияет на его лице. А через пару секунд ею заражается и профессор, который махает рукой, и мы со скуластым выбегаем из аудитории, крепко схватившись за руки. Винтовая бесконечна, его белоснежная рубашка расстегнута, он несчастен и свободен как норд-ост, теряем совесть, скромность, робость, ..радость, какая тут радость, жизнь наперекосяк! Обретаем время…Ведь время – это самое сладкое, самое глубокое, самое необходимое проникновение в себя…Я не говорю «Любовь», я говорю «Сахар».