Футболист

Морское кафе закрывается около двух -
расходятся парочки, падают в ночь наркоманы.
Хозяин-сефард, от больших напряжений потух,
считает "пиастры", и прячет их (где-то) в карманы.
Прощается скучно, и что-то ему говорит -
известные вещи, понятные без перевода.
Да, так ли уж нужен на старости этот иврит:
торшеры убрать, освещавшие лица народа;
проверить подсобку - не спит ли какая из дам;
допить из бутылки, души заглушая тревоги,
пасуя их дальше - застывшим в молчаньи годам;
и слушать, как ноют избитые бутсами ноги,
и смутного берега слушать мучительный зов.
Но что-то с глазами, хоть впору садиться на нары -
ведь нынче не лучшее время у белорусОв,
и не напасёшься хирургам на их гонорары.
И надо остаться: страховка и "руки врачей".
Но тянут резину и странно молчат окулисты.
Он, вроде бы, свой, а по сути, по главной, - ничей,
из новоприбывших последний...
Последние листья
исхода ложатся под заступ, под каменный свод,
в песчаные глУби, где гулко и тесно, как в улье...
Пора за работу - светает. К приходу господ
ничто не должно говорить о вчерашнем разгульи.
Он тихо уходит, чтоб в полночь вернуться сюда,
где плоти нутро до последней заколки раздето,
смотреть, как мерцает луны ледяная слюда,
смывать восхожденья, и снова молчать до рассвета.