Шёл человек...

 Шёл человек с огромным чемоданом и ветер дул на мостовой,
Казался он немного пьяным, шёл с непокрытой головой.
Куда он шёл, зачем, откуда, увы, не в силах рассказать,
В тот день казалось, будто утро не собиралось наступать...
А фонари ещё горели, пустые улицы, как сон,
Куда-то медленно летели, в кармане грелся Эдисон.
Закладкой на пустой странице, в последних строчках дневника,
Пылилась в ожиданье мысли его последняя строка.
Он шёл с огромным чемоданом, его громоздкий саквояж,
Футляр несбывшихся романов, усталой жизни экипаж...
Катился ровно по страницам, мостов, пролётов, площадей,
И через миг остановился у перекрёстка Сан Марей...
А город спал под цветом вишни и, согревая облака,
Его будил рассвет неслышный и пенье птичьего двора.
Звенели первые трамваи и сны, спуская небеса,
На землю падали шагами и разбивались в голоса...
Весь город стал, наполнен звуком, и горизонта полоса
Заполнилась движеньем людным, бегущим, именно, "туда"...
Остановившись на секунду, он посмотрел по сторонам,
И сделав шаг в толпу безумных, исчез и растворился там.
А день всё нёс свои балконы, домами полными тепла,
И гладили его перроны подошвы, сумки, поезда.
Стоял и ждал кого-то кто-то, и находилось время дня,
Терялось во влюблённых взорах, и поднимало якоря.
Обычный день усталой жизни, далёкой тысячи шагов,
Секунд, минут, настолько слышных, что не заметить их готов...
Плыл час по местному теченью, ленивой розою ветров,
Играл на струнах заточенья, горячий уличный покров.
А потолок висел обычно, его большие облака,
Куда-то плыли по-привычке, стена, стена, стена, стена,
И потолок - всего четыре, на правой было два окна,
Открыта дверь, и шторы плыли, как волны, в море янтаря.
И пахло свежими цветами, прохладной тонкой полосой
Дул ветер с парка, под ногами, ещё укрытого росой.
Обычный дом стоял напротив, и солнце прятало глаза
Идущих нехотя прохожих и раскаляло небеса.
Она, укрытая шелками, почти избавившись от сна,
Тянулась к облакам руками, проснулась поздняя весна.
А чайник пел с горячим кофе на первом этаже кафе,
За столиками было двое: меню и ощущенье "вне"...
Бежала босыми ногами, на цыпочках, мелькнув в окне,
Она за яркими цветами, предстала в полной красоте.
На маленьком своём балконе, смеясь и радуясь весне,
Она смотрела в это море, забыв об общей суете.
В тени за красными цветами, на лавочке, под кроной грёз,
Сидел, упущенный не нами, и, кажется, дремал всерьёз.
Она так чисто улыбалась, и ей хотелось одного:
Отдать кому-то эту радость. Она увидела его.
(Так странно, пасмурный прохожий, в такой счастливый яркий день,
И на обычных непохожий...) "Прекрасный день сегодня! Эй!"
И ветром быстро подхватило со звоном смеха, эхо фраз,
В мгновенье, быстро укатило, но человек не поднял глаз.
Она немного заскучала, но настроение сейчас
Испортить ей, наверно, мало, кто мог бы... (крикнуть второй раз?)
Она оставила в покое, фигуру в стареньком плаще,
И оставаясь на балконе, читала книжку в тишине...

"Она летала в своих мыслях, в мирах придуманных, и ей,
Казалось, время простых чисел, и вовсе не считает дней"...

Дневник закрыт. Мольберт и кисти. Усталой жизни экипаж,
Уходит, снова, в чьи-то мысли, чтобы закончить свой пейзаж.
У тех дверей стоит картина, подаренная тогда ей,
Тем незнакомым господином, с той самой надписью на ней.