Седьмое...

Седьмое. Ноябрь не пахнет пафосом уже –
Просто осень снова вступила в свои права,
И вязы не стыдятся своего неглиже –
Горды – забыв, что и сами, в общем, трава.
И ветер, как это ни странно, ещё не злой,
Возводит из листьев карточные дома,
И обленившиеся костры стали золой,
И пила фальцетом поёт: «Скоро зима!».
«Да, скоро зима…» повторяет под гнётом туч
Мир, начерченный посредством этой золы,
И в тишину оброненный, словно в траву ключ,
Даже рад зубастому звучанью пилы.
Утренник облизывает костлявый хребет
Крыши, и птиц сидящих как точки над «ё»,
Во дворе старуха щупает Белый Свет
Деловито, словно сохнущее бельё.
Треугольная, в цветастом платке, голова,
Судьба, отобранная нахрапом «за фук»,
Молитва, и торчащие из неё слова:
«Одинокая дочь. Ни рубля. Больной внук.».
Спрятав руки под фартук, возвращается в дом
Минуя лужи, и облака в раме льда,
Что похожи на след оставляемый Христом.
Ожидание снега, в даль гудят поезда,
И ветер продолжает шинковать винегрет
Из бордовой листвы, запаха пашни, из
Кумача, что, выгорев, приобрёл новый цвет –
Цвет исподнего и лабораторных крыс…