Бремя любви

В нём ярится отвага волков,
Полня сумрак неистовым воем,
И прославленных поступь полков
Помнит обезоруженный воин.

Он неистовство диких племён
Укрощал в сени реющей флага…
Он был предан и подло пленён
Раем обетованного блага.

И страдает мятежный в нём дух,
Из тенет силясь вырваться тлена,
К нерастраченной нежности глух
В муках страшных позорного плена.

Ни один его день не был пуст,
И наивностью трогали цели…
Жизнь ослепла, утратила вкус
Без возможности быть на прицеле!

Ласки славы, пришедшие в срок,
Он, увы, не сумел обналичить,
И привыкнуть он так и не смог
К вероломству и смене обличий.

Шанс во славе за них умереть
Он утратил, и болью о счастье
Возвращаться к нему будет впредь
Мир, разрушенный ими на части!
 


Их глазами смотрел в него крах
Нежно вскормленных им идеалов,
Превращавшихся заживо в прах,
Прожигавших себя в одеялах!

В тишину за надгробной доской
Так манили ожившие тени,
Наполняя бездомной тоской
Тишину необъятных владений…

А она привыкала к вину
И сама занималась делами,
Только юность не ставят в вину,
Кротость не искупают телами…

Задушили безумство зарниц
Лицемерные ласки покоев,
И облечь она жаждет в гранит
Эту боль, навсегда упокоив.

Зная: сердце прискачет украсть
Необласканный ею мужчина,
Когда было предписано врать
Она слепо искала причину.

А он спал на холодном полу
И насмешки встречал, негодуя,
Но увидел на званном балу
Он свою королеву младую.
 


И взорвался дряхлеющий мир,
Для двоих время остановилось:
На загнивший, прожорливый пир
Непорочное чувство явилось!

Он сказал ей: «Я так одинок,
(Да цветёт твоих предков обитель!),
И внимательней глаз, краше ног
Я не видел, нет, правда, не видел!

Если смотрит глаза в глаза враг,
Компромиссам и играм не место!
Я страдаю в зловонии врак,
Будь украденной мною невестой!»

Оживилась шакалячья знать,
Так развратна, жадна, любопытна,
Им блаженством казалось узнать
Как умрёт он на дыбе под пыткой.

Шёпот: «как он, безумец, посмел?!!»
Только гавань он взял уже штурмом:
Отвечала она: «ты так смел!
Забери же меня, о, мой штурман!»

Громогласно он кликнул слугу
В охватившем всех оцепененье,
Белоснежную кисть на бегу
Сжал, дрожащую от возбужденья…
 


Он в галоп с места дёрнул коня
Из порочного этого хлева,
Понимая: в гордыне родня
Не велит королеве налево.

Конский топот лишь стих беглецов,
Тишиною став за поворотом,
Как обычно, нашлось подлецов
Так же много, как полных уродов!

Им, обрюзгшим кухонным котам,
Было неуютно на воина фоне;
Каждый хочет убить его сам,
Добивать как скотину в загоне!

И лишь стражей её белый строй
Вновь сомкнулся на вычурных плитах,
И все пали у створок с резьбой,
Только мрамор стал черным и липким!


Скоро спрятал в изгибах дорог
Край родной наших дерзких влюблённых.
Их спасительный принял порог,
Что заботливо рвом укреплён был.


И, запутавшись в нежности рук,
Они в голос единый решили,
Что рутины разжал хватку круг,
И что вместе они, пока живы.

Он иллюзиям не доверял,
Но ничьей не боялся он мести:
Без остатка себя потерял
Он во взгляде любимой невесты.

Она знала: чудесной весне
Летом яблочным не плодоносить.
И его повязали во сне,
Напав подло и молниеносно.

Не успели рассвет и роса
Эту жуткую гибель оплакать,
Как ревнивец ей выжег глаза,
Тем взыскав непомерную плату.

Где-то в замке своём родовом,
Лишена она неба и света,
На пайке небольшом годовом,
В хороводе отцветших рассветов.

Что несчастная пережила,
Мне не надо и крохотной части;
Но мучителей пережила
Она, встретив нежданное счастье.

Говорят, и поныне жива
Она. Странный назначен ей жребий:
Век его ожидать, оживать,
Когда кто-нибудь будет у двери.
 


А искусные пальцы прядут,
И у нити без слов вопрошают.
К ней сегодня опять не придут,
Только всех королева прощает!

И века свою пряжу прядёт
Не подвластное разуму время…
Тех, кто ищет себя, приведёт
К ней любви непосильное бремя!