Пахом

Из любви, льда и нефти
сотканная река,
обожжённая мартовским солнцем.
Не то ветер поёт в полом небе,
граем галочным вьётся
на древке леска,
не то разбойник осатанелый,
забрав стыни в грудь, свищет через века, -
и под гул проводов хриплый гимн отзовётся
от Анадыря до Геленджика.

- "Эй, Пахом! На рыбалку пойдём..." -
И Микула с Ильёй выдыхают простуженный мат
вдоль оград из засохшей полыни.
Тёмен лёд, и следы выступают на нём
цепью клякс на пунктире извилистых линий
жизни. Где подошвы содвинешь,
под кирзой начинается шепоток. А потом
воронок да молчок - пока над
дальней церковью и ковшом полыньи не
прольётся опрокинутый в небо набат.

- "Что, Иваныч, нехай?" - "Ишь, клюёт..." -
А вокруг начинает трещать и
расползаться лоскутьями - роба ли? платье?
Вместе с дохами, буром, наловленной рыбой,
паром, перистой дымкой, готовой стать дыбом
льдиной - ковчег? или плот? -
безразличных берёт в оборот.
А те хмурятся на внезапном параде
изб, коряг и обрывов,
ищут место, где толще, и веруют, что пронесёт.

Лёд хранит их, случайно живых,
сытых спиртом, укрытых под шапками сосен
в жестком волчьем зрачке.
Талым снегом засеяны скулы придорожных откосов,
рёбра шпал, веток стык, сгиб шлагбаума вдалеке,
высоковольтные мачты-кости...
То-то в небо шагнуть налегке!
И усмешка решает ямщицкий, раскольничий стих -
что кроссворд из проклятых вопросов,
так и не ответив на них.

А в газетном столбце - некролог да елей
обитателям пустырей
на Рублёвке. Разборки, гламур и Содом. Но
всем своё. Не ругнуться, не охнуть,
разве - землю обнять поудобней,
оглянуться с утра на прокуренный дом
ста звонков и знакомых, на мутные окна...
Всё - пурга. И за ней
тот же голос зовёт: "Эй, Пахом!
На рыбалку пойдём..."