Красноенасером

Она яростно кидала в меня вопросами. Я смотрел сквозь неё и видел прибой туманного моря и фиолетовую синеву заходящего солнца. Её слова падали к ней на грудь, как хлебные крошки. Ветер её крика подхватывал их и швырял мне в лицо. Она читала мораль с видом проповедника, ослепляя меня новизной эпитетов, а я в это время хотел спать и уйти отсюда. Глаза затягивало веками, волосы плетями падали на лоб, а рот чёрной дырой зевал. Что я мог ей ответить?
Да, я не ночевал дома; да, я пьяница и бабник; да, я мог, но просто не захотел её предупредить; да, я её не слушаю; да, я её не люблю. А за что любить то? За сотни раз перестиранный зелёный халат, за тени под глазами, за фиолетовые ногти на пальцах рук и ног, за подруг-кретинок, за бесконечные жалобы о цене помидоров и огурцов на рынке, за целюлит на бёдрах в конце концов? За что? Она махнула на себя рукой, она живёт не напрягаясь и плывёт по течению. Он забыла о своей детской улыбке и лучистом смехе. Она не помнит о кокетливом взмахе ресниц и взгляде с прищуром.

Она забыла о себе. Ей на себя попросту наплевать. Она умерла для себя. Перегорела.

Этого я не мог ей простить, поэтому я обижаю её. Я не мог сказать ей это в лицо, потому что не хотел обидеть. Поэтому я молчал. Я смотрел в её серые глаза и молчал. Но злость и раздражение постепенно заполняли меня, заставляя кровь в висках всё сильнее стучать.
А она всё кидала в меня упрёками. Они разбивали моё тело вкровь, оставляя раны с неровными краями. Она смешивала свою любовь с жалостью и ненавистью и втирала полученную мазь мне в раны, полагая, что сможет исцелить меня. От этого они сильнее кровоточили, и тогда я сказал ей всё, о чём думал. Я собрал по крупице всё накопившееся во мне зло и исполосовал им её. Резко, безжалостно и устало.
Я высказался и ушёл спать, спотыкаясь об её гробовое молчание; подталкиваемый в спину невидящим взглядом; оглушаемый неровным дыханием.

Она побрела на кухню и проплакала там до рассвета.
О каплях горького дождя на тёплых щеках.
О сером кашемировом пальто с ремешком.
О свете луны под весенними небесами.
О своих бесцельно прожитых днях.
О розовом ветре на краю холма.
О кровати с резной спинкой.
О растраченной красоте.
О снеге на ресницах.
О цвете моих глаз.
О старом комоде.
О листопаде.
О судьбе.
О себе.

Она заполнила слезами всю кухню и всю ночь. Ближе к утру, в своём старом халате, с булавкой на кармашке, с опухшими от слёз глазами, с подтёками туши она выпрыгнул с седьмого этажа. Асфальт принял её всю. Сначала он прижал к себе ноги, затем спину и напоследок звонко поцеловал в затылок.
Жизнь никак не хотела отпускать её. Звуки смерти вырывались из неё вместе с храпом пробитых лёгких. Душа покидала тело клетка за клеткой, с яростью вырываясь, от этого её руки и ноги в агонии молотили землю. Вывернутые наизнанку рёбра изорвали грудь, словно лист бумаги. Один глаз закрылся сразу же после удара, а второй был наполовину открыт, но зрачок отказывался смотреть на себя; уставившись в верхнее веко и оголив белок он не видел подбежавших с криками людей, отворачивающихся в испуге, стараясь не смотреть на то, как кровь сочилась из каждой поры, питая и согревая асфальт. Огромная бордовая лужа собралась вокруг головы. Ноги неестественно перекрестились в мольбе о скорой смерти, но та запаздывала.
Прошло около десяти минут, пока она отхаркнула сгусток розовой сукровицы и вместе с ней последнюю секунду жизни.

Меня разбудило завывание скорой помощи и сквозняк из открытого балкона. Я не увидел ничего, кроме огромного числа людей, показывающих на мой балкон и меня и двух уезжающих машин скорой помощи. И ещё кранный след человеческой жизни на сером асфальте будней.

Прошло одиннадцать дней после того, как не стало той, с которой я жил вместе одиннадцать лет. И уже одиннадцать дней я не хожу на работу, не отвечаю на телефонные звонки, одиннадцать дней, как я снова начал курить, одиннадцать дней я не открываю двери, одиннадцать дней я не ем. Я сижу на кухне, на том самом стуле, на котором сидела она. Я молчу, потому что не с кем перемолвиться. Я не открываю глаз, потому что не на кого смотреть. Мои пальцы теребят футболку, а не полы её халата. Невыплаканные слёзы застряли комком в горле, от этого меня тошнит прямо в ванную, в которой она любила понежится. Сквозь сшитые ей шторы мне в лицо смеётся солнце, так же мелодично, как смеялась она. Я кусаю свои губы до крови за то что они не могут прижаться к её губам. Я не думаю ни о чём, кроме неё.

Я забыл о себе. Мне на себя попросту наплевать. Это я умер. Перегорел.

На одиннадцатый день я вышел на балкон вслед за ней.