Пусти меня к себе - пусти в себя

Пусти меня к себе - пусти в себя

                Как в сновиденческом небе келейном,
                Лунною влагой мерцают колени.
                Ю.Листвицкая

*

       – Ну, привет, подруга.
       Я промолчал. Анастасия смотрела в окно, на проглянувшую из-за распавшихся туч луну, но обращалась моя подружка не к царственному светилу.
       Обожаю…
       Подобное мне уже случалось. Однажды подобное случилось почти как сегодня: эта нечеловеческая красавица смотрелась в зеркало, любовалась своим отражением и, кокетничая больше с собой, чем со мной, кончиком безымянного пальца, ноготочком повела себе от подбородка – по изогнутой шее – вниз по глубокому вырезу декольте. Но палец замер… и дрогнул.
       – Ну, привет, подруга, – сказала она.
       Задрожали веки… Женщина попыталась прикрыть их, но у нее на то не хватило силы. И я увидел, как радужка ее глаз затопила зрачок - красным, и он сузился – в вертикальную щель.
Задрожали губы… приоткрылись, обнажая не прикрытую помадой розовую плоть, обнажая зубы. И дрогнули клыки… И дрогнули пробивая еще человеческую кожу когти… У нее изогнуло ломотой всё тело и:
       – Ну, привет, подруга, – сказала та, что ней.
       Она пальцем промокнула кровь на шее и слизнула жидкую руду.
       Я не боюсь обеих. Может потому, что ее обращение провоцирует моё?
       – Эй, привет! – обратился к которой-то из них тот, кто во мне.
       И нам всем улыбнулась луна.

       Мы шли под руку. Время от времени Анастасия с чем-то обращалась ко мне, её грудь трогала моё плечо, её бедро неотвязно дразнилось об моё, и путал сознание аромат духов. Хотя не в запахах, конечно, и уж не в людской парфюмерии были истоки дурмана. Лунного полыхания не могли оскорбить ни голые лучи городских фонарей, ни жеманные отсветы занавешенных окон. И те, кто в нас, плескались в безумии полнолуния.
       – И всё-таки почему луна? Потому что свет? – опять качнулась ко мне Анастасия.
       – Вряд ли. В земных океанах луна вздымает приливы. Кто знает, какие древние воды она поднимает в нас?
       Я забылся и улыбнулся ей. Тотчас её коготки, раздвинув ткань пиджака и рубашки, чуть царапнули кожу. Я поморщился.
       – Осторожнее… – промурлыкала она. – Потерпи. Уже близко.
       Да, конечно, её тоже будоражит игра наших чар. Но мы же удержимся? Мы же всегда умудрялись сдерживаться!
       Я догадался, куда направляло нас её чутье вампирессы – ночной клуб «Лотос».

       Большие деньги отвратительны в первом поколении: они либо грязны, либо кровавы. Да и во втором - тоже: они самодовольны и забалованы. Но потом вырастают внуки, любящие своих зверей-дедов, презирающие безвольных родителей, и начинается… Сто лет тому назад начался Серебряный век. В России надо жить долго. Или быть бессмертным.

       Вы же не любите блондинок? Я тоже. Особенно тех, которые выше 170, у которых пшеничные, невыщипанные брови вразлет, рассеянные глаза и мальчишеская стрижка.
       Но тот, кто во мне, тихо охнул.
       – Вот. Немного подслеповата и почти лысая, но в остальном – повтор я. Хотя нет. У меня, по-моему, более очерчена грудь.
       – Ты о своем лифчике?
       – Она еще и лифчики не умеет подбирать?
       Спорить мужчине с женщиной о другой женщине бессмысленно: он смотрит, что в возможной избраннице хорошо, а она – что в сопернице плохо.
       – Спасибо, – я просто поцеловал ей руку.
       – Не отделаешься, – Анастасия потерлась пальцами о мои губы, перевернула ладонь, поднесла к своим губам, и кожу чуть царапнули ее клыки. – Расскажешь?
       – Never, – улыбнулся я.
       –… say never, – докончила нелюдь.
       – А как ты?
       – Меня уже заметили, – улыбнулась она. Я не удержался, скользнул взглядом по чуть раскрывшемуся рту. Анастасия заметила и шире приоткрыла губки… хоть Orbit рекламируй… Белые, ровные…
       – Кто он?
       – Он.
       – Кто?
       – Еще не знаю.
       Она чуть повернула голову – взглянула…

       «Люблю глаза твои, мой друг,
       С игрой их пламенно-чудесной
       Когда их приподнимешь вдруг
       И словно молнией небесной
       Окинешь бегло целый круг…»

       Они были когда-то знакомы, Анастасия и Эрнеста – Настя и Нести, но в те времена одним промельком взгляда увидеть всю залу умели многие женщины… В те баснословные времена, когда на балу главным музыкальным инструментом еще не был барабан, лазеры не мельтешили по глазам, а распорядителя бала не называли диджеем.
       Я до сих пор помню аромат сотен одновременно горящих свечей – «тот запах, и душный и сладкий», скучаю по нему. Когда, наконец, у них кончится нефть?

       – А твоя девушка не будет против?
       – М-м-м?
       – С которой ты пришел, которой целовал руки… которая целовала ладони тебе?
       – Она не моя девушка – мы редко приходим вместе, и еще ни разу вместе не возвращались.
       – И что за гадости она про меня говорила?
       – Ей не понравилась твоя прическа.
       – Я не люблю нравиться девчонкам.
       – Она намекала на твою близорукость…
       – Чтобы видеть главное, не обязательно рассматривать мелочи.
       – Что у тебя сейчас нелады с лифчиком.
       – На мне же нет лифчика!
       – И что в остальном – ты похожа на неё.
       – Она такая стерва?! – искренне удивилась Тина.

       Отдёрнуть шторы! И, наконец, не испачкаться об электрическое освещение улицы, а окунуться в чистую зыбь полуночного полнолуния.
       – Осторожнее, свалишь цветы.
       Я не ответил. Город мельтешил внизу, а луна была – вот… И чуть покалывало у корней волос, мурашками срывалось по коже на плечах и выгибало шею: «привет, подруга!».
       «Если она сейчас включит свет…».
       Нет. Зашуршал снимаемый плащ, упала туфелька, вторая… Зашептались шаги, ощущаемые даже не на слух, а по движению воздуха – приближению тепла тела, тепла крови, души, зачинающегося жара любви, еще прячущейся под темным, дурманным дымом вожделения.
       Она встала рядом.
       – Не понимаю, – сказала она.
       И опять… Неужели не зря мне вспомнилась Эрнеста?
       – Меня?
       – Себя.
       – А это важно? Нужно?
       – Как забавно путаются мысли, – не ответила мне она, по-прежнему вслушивалась в себя. – Как запутываются в них чувства.
       – Ты…
       – Ну, обними же меня!
       Она стояла рядом, я оторвался от луны и потянулся губами к ее губам.
       – Нет!
       Тина отвернула лицо, и взгляд её перестал путать. Срезанные на нет волосы не укрывали ни миллиметра шеи. А неописуемей лунного света лишь неописуемость отсвета женской кожи.
       Не-на-гляд-на-я…
       Не наглядеться, не насытить взгляд глазами, но можно губами – устами… А неописуемей света женской кожи лишь ее вкус.
       А кто бы сумел описать этот смешок-полустон, полуигру-полуотчаянье, снисходительность-согласие-понукание?
       «Почему на ней нет рубинов?!»
       – У тебя есть рубиновые серьги?
       Она вздрогнула.
       – Подожди, – и высвободилась из моих рук. – Пять минут, ещё пять минут полюбуйся на свою подружку, – Тина повернула меня к окну. – Обещай не подсматривать.
       Но не стала ждать обещаний.
       Шаги, дверца шкафа, пауза, пауза, пауза, шелест шёлка, дверца, дверца, треск целлофана, дверца, шаги, дверь.
       – И не подслушивай!
       Щелчок выключателя, шум воды…
       Во времена Эрнестины Дёрнберг не было центрального водоснабжения, бельё не хранили в безжизненном целлофане, но шёлк и тогда шелестел Азией.
       – Где у тебя свечи?
       Она услышала.
       – У телевизора, справа.
       Слева от телевизора мерцало зеркалами трюмо, а справа, на столике… Боже мой, ручная работа! И ведь не подделка под старину – такого переплетения неровностей тогда не вытворяли.
       Боже мой… Чиркнувшая зажигалка мигнула вспышкой, тени упали по-новому, и я понял, на что намекал мастер – на переплетение трех фигур.
       Опять чиркнула зажигалка, загорелся неровный огонёк и опять… Опять лишь изломы теней, лишь изгибы, извивы металла… И три толстые, в наплывах воска, обгоревшие, наверное, до половины свечи.
       Дрожь свечных огней комплиментарна лунному мареву. И мареву крови. И любви.
       – Закрой глаза, – она даже не просила, это было обещание чуда. – Теперь смотри.
       Я тихо охнул. Черный шелк обещал, глубокое декольте обещало, кармин губ обещал, капельки рубинов обещали, и дразнила, извращением дразнила ее мальчишеская стрижка.
       Что неописуемей женского вызова? Три шага к любимой. И вкус ее губ.

       «…но есть сильней очарованья:
       Глаза, потупленные ниц
       В минуту страстного лобзанья,
       И сквозь опущенных ресниц
       Угрюмый, тусклый огнь желанья.»

       Обыкновенно женщины рефлекторно закрывают глаза, когда целуются. У Тины они были сейчас приоткрыты… как у мертвых, как… как тогда… у Нести.
       – Пусти меня в себя. – сказал я.
       Она отстранилась, высвободилась. Огнь притух, глаза прояснились, приоткрылись губы.
       – Как хочется сказать «нет»… – вслушиваясь в себя, медленно, почти по слогам произнесла она.
       Она не сможет… Она же не сможет?!
       – Не знаю. Наверное, смогу… Всегда – могла. Но ведь ты уйдешь. Как хочется, чтобы ты остался… Или ты не уйдешь? Не сможешь… Ты же не сможешь?!
       Не знаю. Наверное, смогу. Всегда – мог.
       – Как странно ты произнёс… Так, наверное, просят вампиры.
       – Нет. Они просят: «пусти меня к себе».
       – А ты не вампир?
       – Я – нет. Мне для бессмертия не нужна кровь.
       – А что тебе нужно, – улыбнулась она, – для бессмертия?
       – Любовь. Только любовь.
       – Любо-о-вь… – протянула Тина. Она опять вслушивалась в себя. Она сейчас согласится! – Как суккубу?
       – Инкубу. Я – тот, кто сверху.
       – Ты? Сверху? Глупости. Повтори.
       Я понял её и повторил:
       – Пусти меня в себя.
       – Пускаю.

       Утром я проснулся рано. Оделся. Долго смотрел на нее, долго… Одеяло почти не прикрывало ее, лунное сияние больше не серебрило ее – но ей хватало солнца.
       Ушел на кухню. Нашел и приготовил кофе. Вернулся.
       Она проснулась от легкого стука о стол кофейника. Потянулась, выгнулась, раскрыла глаза и… и увидела меня.
       К этому невозможно привыкнуть… Я отвернулся, чтобы не видеть ее попыток укрыться скомканным одеялом.
       – Кофе, – сказал я.
       – Не поворачивайся.
       Нет, это не стыдливость. Отвращение.
       И она выбежала из комнаты. Когда Тина закроется в ванной, я уйду.
       Зашумела вода…
       Но кофе-то – вот. Тянешь время?… Зачем? Даже вечность – плохая защита от боли. Распахнулась дверь. Тина не пыталась прятаться.
       Мокрое лицо, мокрое тело, россыпь росинок на коротко остриженных волосках… Солнце нежилось на ней, как ночью баловалась с нею луна.
       Нет, это не кокетство – бесстыдство.
       А на очищенной от вечернего грима коже проявились веснушки. На очищенном от вечернего грима лице проявилась беспомощность, беззащитность, проявилось… сияние…
       Солнышко…
       – Пей кофе. И не вздумай уйти.
       Нет, это не презрение. Безразличие.
       Дверь закрылась, в ванной лилась и лилась вода.
       Последний раз. Она воспользовалась наготой, она продемонстрировала себя в последний раз, чтобы не дать мне уйти. Зачем? попросила бы…
       Ее не было совсем недолго, кофе не успел остыть. На ней уже были вчерашние джинсы, вчерашняя блузка, сквозь которую едва высвечивался лифчик.
       – Говори.
 
       Когда я вошел, Анастасия плакала.
       – Он жив?
       – Да что тому бугаю стакан крови?! Трус несчастный.
       За 400 лет только один боярин не испугался ее клыков, только один…
       – А ты? Она сильно тебя любила? Лет на 50 тебе хватит?
       – Да.
       – Значит лет 10 без любви этой стерве обеспечено тоже?
       – Да.
       Анастасия опустила с кресла ноги, оттерла ладонью слёзы.
       – Однажды ты уже говорил таким тоном.
       – Про Эрнесту.
       – Ты рассказал про нас?
       – Как Эрнесте. Тина взяла мой телефон. Возможно она позвонит. Тогда ты найдешь ей любовь.
       – А проклятье?! Мы же нелюди!
       – Знаю.
       – Наши дары не от Бога!
       – Знаю!
       – Они не бывают бесплатными!
       – Знаю!
       – Твоя "Нести" навечно осталась третьей, а что будет с твоей девкой ты знаешь?!
       – Знаю… У нее будет любовь… навечно… – и я повторил, побаловал губы, – у девки… моей…
 
       Я так и не узнал, кто подарил ей подсвечник… Надо бы спросить.


Рецензии
Я тоже люблю сверху)))И любви мне дарят столько,что я,по ходу,буду жить вечно)))
Гипнотическое чтиво...

Кивалс Рузам   17.02.2017 22:30     Заявить о нарушении
На это произведение написано 15 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.