А Наташу можно?

– Кто там?
– Я.
– Аля?!
Шум ключа, лязганье задвижки, звон цепочки – Лола разбирала баррикады, снимала капканы, ставила на предохранители гранатомёты…  Наконец, дверь раскрылась.
– Ну, привет, подруга. – опять подругой назвала меня она.
– Здравствуй… – она сама этого хотела, она сама мечтала об этом, у неё даже где-то отложены доллары… Вот и получай эту паузу на пол удара сердца,  чтобы сердце твоё успело сделать перебой – на пол удара… – Здравствуй… Оля.
– ****ец. – сказала она.

Очнулись мы на кухне – уже после первой, когда хрустели её огурчиками… Ну, не её, конечно –   солениями, варениями и этим самогоном она снабжалась родственницей… Из Голутвина, кажется… Пару лет назад отравившись каким-то самопалом  из  импортной бутылки,  Лола больше  ничему кроме надёжной домашней алхимии не доверяла. Настоянное на травах, это народное творчество по крепости мало уступало спирту, по вкусу –   коньяку, и в переносимых дозах  почти не оставляло похмелья. Правда, с дозами надо  быть очень аккуратными. Очень. «Огонь поднесёшь – горит, уздечку опустишь – плавится» – вот.  Я ж говорю,  народное творчество.
Я не буду вспоминать пьяную бабскую болтовню. Свой час Лола вычерпала до последней секундочки. Потом поставила кофе, достала мороженное и  почти трезвым голосом спросила.
– А теперь рассказывай, зачем пришла?
И я ответила:
– Я влюбилась.
– Ну это понятно. Дальше?
И я ответила:
– Я отдалась.
– И это понятно. Дальше?
И я ответила:
– Ее зовут Наташа.
– ****ец. – опять сказала Оля, а я запустила свою чашечку в стенку.
 
– Ты же знаешь, я не переношу матерящихся! Женщин особенно! – потом орала я.
– Ты  же знаешь, я  тоже. – сказала она.
– И тоже –   больше  склонна прощать   мужчин. – сказала она.
Она смотрела на осколки, на  ошметки кофейной гущи.
– Это был настоящий фарфор. – сказала она.
– Интересно, а по этому можно гадать? – сказала она.
– Так, веник и швабра вон в том стенном шкафчике. – сказала она.
Она встала и вышла. В ванную, я думаю.

Я  не ошиблась: Вернулась она через полчаса в халате и  замотанной головой.
Я опять начала готовить кофе.
– Поцелуй меня. – потребовала она.
Я поцеловала её в губы:
– Теперь веришь?
Она не лесби. Совсем. Конечно, если надо, она всё сможет и никто не уйдет обиженной, но потом… потом душ она примет погорячее…. Просто губам она верит  на вкус, а  на слух не верит. Почти у никого.
 ( И ты знаешь,  меня научила  – тому же.)
–Не могу… Я была уверена, что ты пришла расплачиваться за Прагу.
–А я не расплатилась?
–Какой же ты можешь быть стервой!… Когда не притворяешься ангелом…
–Ангелам не можно в проститутки.
Она смотрела на меня минуты две. Но перемолчать меня трудно. Тогда она сделала проще. Она отняла у мня кофе, достала из закромов граненые стаканы и опять вынула свое зелье. Не глядя набулькала. Оказалось почти поровну. Где-то по пол-стакана. Ну… больше.
– Хватит заграницы. Или ты пьешь – всё пьешь! –  не макаешь губы, а –   до дна, или я достаю доллары.
Я тоже промолчала минуты две. Я не держала паузу – я б смогла, но там, на кухне я опять думала, я опять перебирала, к кому я еще могу пойти. Кроме папы опять вспомнилась только Ася – девочка,  художница из Праги… Но Ася  уже нарисовала мой портрет,  а папа…
Папа, я давно выросла…

Я выпила свою порцию.
Ольга… На этот раз Ольга только обмакнула губы.
Она дождалась, когда  цунами от её взрывчатки  выплеснется у меня из ушей, и взяла меня за руку:
– Ну?
– Эта стерва считает, что я шлюха. – ответила я и позорно разревелась.
И опять около часа пьяной женской истерики.

– А любовь – это сладко? – спрашивала она.
– А что было раньше – любовь или секс? – спрашивала она.
– А как – это проснуться с любимы… с любимой? – спрашивала она.
– Сходится, сходится, сходится! – сквозь слёзы улыбалась она.
 
Господи, неужели и Лола когда-то была способна…кого-то… из-за кого-то?…
Господи, неужели – сейчас? Не веря ему, не веря себе… и вот,  по мне – себя  проверяя, выверяя?…
Я так и не спросила её об этом… Я была слишком занята собой. А она  ведь  тоже профи: качнуть в резонанс – это  пожалуйста, а позволить отвлечься – фигушки…
 
– А разве её умолчание – это не ложь?
– А почему ты думаешь, что из вас двоих стерва – только она?
– Что ты ей рассказала про себя?
– А насколько опытна она?
– Да пойми ты: нет признания – нет факта!
– Раскрыться, раздеться, отдаться – конечно-конечно… Всё раскрыть, всё отдать… помечтай-помечтай… а потом подумай: кому оно нужно – всё?  В сортир с любимым не ходят.
– Да книжки бесстыжие читала! У тебя – полшкафа ими забито.   И всё – видно! –  читанное. Порнухи по видику нагляделась – подброшу,  подарком от фирмы.  Мамина подруженька застукала и совратила! Ведь есть у твоей мамочки подходящие подружки?! Сможешь при случае предъявить? Ну, ты уж такую найди, чтоб проверять не захотелось…  А хочешь я ей подставлю? Есть у меня… одна… на примете… Твоя и  поверит, и рискнуть не захочет… Вот и вены ты тогда порезала!
–  Ткни ей в  морду её фактики. Сходи к ней домой. Познакомься с её мужем!
– Ты –  небогатая и бережливая, а в Праге – кутила! Раз в год с  тобой бывает. Потому и бедная. Для того и бережливая.
– Да… Чистую работу тебе найти надо, обязательно надо …  Слушай… а корочки на ювелира у тебя же уже есть?
– Не твоя забота. Найдут и устроят.
– Я понимаю, что не хочешь. Они, я так думаю, тоже. Они тебе должны? – будете квиты  и разбежитесь. Навсегда

На следующий день Лола сообщила  адрес владельца телефона «465-36-39». Еще через  два дня  мне передали  визитку директора «Карата». С наилучшими пожеланиями. Ну и прощайте! На третий – я уже работала. Приемщицей-оценщицей. На четвертый –  моя мамочка зашла ко мне поздравить «с началом трудовой деятельности».. Не одна – с новой подружкой… Там такое… А еще через  день наступила суббота. Солнце. Первый в году  совсем весенний, совсем теплый день.
Всё. Ближе к вечеру я была на Измайловском проспекте. 
Метро. Кинотеатр «Первомайский». Стандартная многоэтажка. Советский подъезд. Лифт. Дверь. Звонок. Открывает мужчина. По квартире мечутся  ребячьи крики. «Господи, сколько их у нее?!»
Покопавшись, достаю их пакета книгу.
– А Наталью Николаевну можно?
– Ната! Тебя.