Клинопись. Избранные клины

***
Потеряли память семена.
Больше нет ни мака, ни ореха.
В рыбье лабиринтовое эхо
канули земные имена.

Всплыли углекислые шары.
Ниже осязания и слуха
мраку снится собственное брюхо,
полное чудовищной икры:

......................
......................
......................
......................
 

***
Пришло полуоткрытое письмо.
Без запаха - утрачен по пути.
Холодное - отправлено зимой.
Тяжёлое - могло и не дойти.

Прочту потом, когда-нибудь... тогда.
я с лета слеп - сутулый слепок с ветра,
случайно залетевшего сюда
и ставшего обрывками конверта.
 

***
Поэты пьют. В апреле - пьют любя.
Им залюбись, когда в апреле пьётся,
когда шары залитые слепят
то восемь лун, то три-четыре солнца.

Поэты залипают. Тишина
в пустом ультрамариновом халате -
одновременно мать, сестра, жена -
от этого поэты могут спятить.

Страница, как могильная плита,
расписанная планами на осень.
Поэтам очень надо улетать,
поэтому они не могут бросить.
 

***
Приснился РАЙ.
Хочу убить синичку.
Достала!!!
Рань.
Лобковый локон в глотке.
Две ангелицы
в порванных колготках.
Горит, как передержанный горчичник,
окна рассветный параллелограмм.
И гнёзда вьют летальные привычки
на пиках голубых кардиограмм.
 

***
Чудесно вывела кривая.
Не опоздали даже мы.
Личинка белого трамвая
очнулась за год до зимы.

И мы беспечно упорхнули,
не напрягаясь, не таясь,
туда, куда не дотянули
причинно-следственную связь.
 

***
Веселись с палеными мотыльками!
До Луны дотягивай ля и си.
Ты – прозрачнокожая, никакая –
легкой левой снимаешь кольцо с осы.
Время округляется, истекает.
Выбирай бутон. Раздвигай. Соси!
 

***
Пока дрожит созвездие Весов
на слизистой осеннего залива,
печаль клюёт решительно на всё:
от битого стекла до чернослива.

Напейся и промокни, как вчера.
Пусть залило твои мосты и броды,
зато теперь поистине щедра
вода любой дуги круговорота.
 

***
Я перенес растительную радость.
Во всю печаль скучаю по тебе,
пишу январь в графе «обратный адрес»,
покуда тянут связь до пункта В.

Мельчает почерк, пятясь от руки.
Прости, что не ответил на приветы.
Как ни крути – короткие гудки
и неприлично мелкие монеты.

Вокруг души светло и горячо.
Снежинки выпадают только решкой,
мой свежий след кончается грачом.
Единственный, как косточка в черешне,

я не боюсь спасения души
из заточенья в телефонной будке.
На этом все. С ответом не спеши.
Дождись, когда я позабуду буквы.


***
В начале слово было из воды,
теперь - из нас, но впитанных по капле,
чудовищно простых, как дважды ты,
в финале генитального спектакля.

Ты - только ты, в единственном лице
вмещающая мрак и оба света.
И каменеет время, как в конце
уже окаменела кровь завета.
 

***
Полюблен всеми, наконец один,
вчерашний бог по-прежнему скучает,
дописывая сумерки картин
несвежим маслом, спиртом или чаем.

На ощупь - ночь, и, как ни намалюй,
не скрипнет дверь, не сыщется пропажа.
Но там, где обозначился июль,
к утру светлеет внутренность пейзажа.

Трезвеют обитатели зеркал,
и в глубине знакомого портрета
уже не преломляется провал,
ведущий в неминуемое лето.
 

***
Посмотри на себя.
Этой осенью ты поседел.
Хоть шаром покати
там, где раньше теряли иглу.
Ты неплохо горишь,
убедительно тонешь в воде,
научился ходить
босиком по ночному стеклу.

Возвращений не будет.
На то и бывает январь,
чтобы чисто начать
путешествие с острого края
и попутного ветра,
внесённого в старый словарь
под названием “порознь”,
страница сто двадцать вторая.
 

***
Последняя сгорела до конца.
Осколок бритвы в спичечной коробке.
Что не допили бабочки с лица,
то вытоптали божии коровки.

Восемь вторников на неделе,
позвонили и не застали.
Всё нормально на самом деле:
полюбили и перестали.

Ты ли не знал заранее,
что из телефонной будки
с выбитыми зубами
поздно идти в проститутки?
 

***
ЖАЖДА
щёлкают семена
тонут звёзды
в настойке басмы
ноги кукишем
ночь - стена
сон не выход
трамвай не транспорт
вдох
не бойся
дыши до дна
выдох
выдох
пора прощаться
темнота до вспышки сокращена
поддержать горение
и расстаться
окончательно
ТИШИНА
 

ТЕМПЕРАТУРА ТЕНИ

Как первый раз мне дали в руку мел,
я точно помню, это было в первом.
Учительницу звали Наша Стерва,
меня – К Доске! Потом я заболел.

Лежал в постели белой-белдой-белой,
мне было ровно 37 и 7,
вставать и говорить нельзя совсем,
она вошла и рядышком присела.

Потом пришли ее богатыри,
меня узнали и распеленали.
Как у нее записано в журнале,
их было ровно 33 и 3.
 

***
Сорок дней не считаюсь твоим врагом.
Счёт закрыт. Вспоминай обо мне пореже.
Ливень не торопится с четвергом.
По второму кругу страшно цветёт черешня.

Дешевеет вечер. Стремительно. До нуля.
Кровь на ладонях. Вот это мы кормим птичку.
Глухо западает на ноте “ля”
переводчик с курского в безналичку.

Мелочью отделались. Ерунда.
Пустота, заваренная, как чай.
Благодарность, похожая на “прощай”.
Среда.

Захотим и уедем. Но зачем непременно в среду?

Мы с тобой не слишком доходные пассажиры
и совсем никудышные постояльцы.
Лето наливается рыбьим жиром.
На обед опять огурцы и яйца.
 

***
Пьяные рыбаки
топят в пруду Мессию.
Правильно, мужики!
Разве его просили?!

Машенька всем дала
первая, для примера.
Прыгайте со стола,
Люба, Надюша, Вера!

Стоит еще родить.
Если на вас похожий,
станем его любить
и продадим дороже.
 

***
Шевельнулась страница –
чернее кулисы внутри.
Театральная лета
тайком поменяла фарватер.
Монтировщики сцены
свалили в углу фонари.
Настоящие стрелки
пришил бутафор-декоратор.

От улыбки темней,
по дыханию вряд ли найду,
может, только на ощупь –
по родинкам, шраму, заплатке.
Никакой режиссер
залипает в последнем ряду.
Выпадает сценарий.
И я поджигаю закладку
 

***
До четверга я не был болен раком,
оплачивал проезд и парашют,
умел гадать по птицам и собакам
о том, что никогда не напишу.

Теперь забыл, зачем мне так приятно,
и почему опасно вспоминать,
что значат фиолетовые пятна,
заполнившие зимнюю тетрадь.