Пустой треп на пражской площади

  - Феерическое зрелище, не правда ли? -  площадь, как наши аллеи листвой, заваленная алыми, с ладонь, лепестками… Ни на что не похоже. И такая… ласковая жара…
 - На степь.
 - Что!?
 - Сейчас, в астраханской степи цветут дикие тюльпаны – степь тоже красная. Правда, наверное, другого оттенка. И тоже… не холодно…
 - «Наверное»?..            
 - Я сама не видела… мне рассказывали… читали стихи… Тоже феерическое зрелище… говорили, глазам больно смотреть. Как на подсолнухи ван Гога.  А как вы догадались, что я русская?
 - Я… - легкое колебание, легкая улыбка… - я писательница. Вижу.
 Это был повод. Аля обернулась и не спеша оглядела сидевшую рядом. Тридцать лет.  Чуть больше? Меньше? Пуританское платье. Пуританская шляпка.  Пуританская косметика… Даже губы не накрашены… Но значит… значит, у нее действительно такая хорошая кожа? Нотка горечи в уголках губ, нотка жесткости в легком прищуре… Близорука?
 «Стерва, - сделала вывод Аля. – законченная стерва.»
 Она отвернулась и опять проследила  неровный полет еще одного падающего лепестка. Незнакомку не смутил ни осмотр, ни молчание, она рукой чуть коснулась Алиного колена:
 - И как?
 «Я не буду дергать людей за ниточки, нажимать на кнопки, я  не буду больше актеркой, подиумной сукой, проституткой!»
 - Вам вежливо или правду?
 - Кажется, я по-прежнему произвожу впечатление  на девочек.
 - Я не люблю, когда меня называют девочкой.
 - А как мне тебя называть?
 - Аля.
 «Ждет, что я спрошу ее имя. Пусть ждет.»
 - Ала… - она опять тронула ее колено, -  в тон тюльпанам и магнолиям?
 - Аля!
 - Странно, почему  это действо  не вызывает чувства потери, - писательница не обратила внимания на резкий тон поправки, - ведь  опадание цветов – это прощание с весной, прощание! Ведь такой же вот наш листопад…
 - Не такой.
 - Да?
 - Листопад звучит по-другому. Звук падающего на асфальт листка – чуть колокольный, а лепестка на брусчатку – чуть шелковый.
 - …Шелковый… похоже, - согласилась она, - но колокольный… - не точное слово.
 - Скажите точнее.
- В опадании листвы, да, есть что-то колокольное, но соударение… в нем больше…  –   нечто от разбивающегося хрусталя.
 Аля вслушалась в слова, прислушалась к себе…
 - А вы, наверное, и стихи пишите… Ваши книги… о чем?
 - Все пишут о себе.  Я тоже. Может,  чуть откровеннее.
 - Значит, я их не читала.  Мне неинтересны откровения о других.
 - Других не бывает.
Они замолчали наблюдая за еще одним сорвавшимся лепестком.
 «А ведь она опять едва удержалась, чтобы не тронуть мое колено. Недрогнувшей рукой… почти недрогнувшей.»
 - Вы…
 - Я не люблю безличного к себе обращения. – мягко прервала Алю незнакомка.
 - И как мне вас называть? - «Почему все время хочется ее уколоть?», - По имени-отчеству?
 - Я не люблю отчеств. Люблю свое имя.
«Себя ты любишь! Себя!»
- Меня зовут Наташа.

 Ветер, пробравшийся на площадь, вскинул   со средневековой брусчатки  алые лепестки, и они закружились в веселом смерчике… Аля схватилась за юбку, Наталья – за шляпку, но ветер уже помчался дальше веселить туристов, а обрывки алого  –  с шелковым шелестом опустились на землю и замерли в разнеживающей жаре пражской весны.