Баллада серебряной ноты

I

Еще вчера тугим желтком на мхах неведомого рая,
рябым недвижимым комком мерцал в плетениях гнезда.
Срок! В известковую шугу, хрупка, скорлупка меловая
разорена. И в небесах моя затеплилась звезда.

Синицы-модницы птенцы, нежны, беспомощны и слепы,
тельца из розовой пыльцы, толкались стайкой день-деньской,
гремели глоток бубенцы до слёз неистово. Нелепо
качался в лепетах листвы чудной органчик шебутной.

Цедило дерево озон. Спадали сонные чешуи,
светлели капли хрусталей, и в изумленье круглых глаз
катилось мира колесо. Лучей бликующие струи
зелёной брызгали листвой и яркой синькою на нас.

Гнездо очерчивало круг голодных чаяний и всплеска
надежды. Будничный бурлеск - волнений, криков, детских мук,
турусы трепетных пичуг– вот жизни хрупкой арабеска.
В неясных замыслах судьбы так совершался наш досуг.

Но если матушкиных крыл - листву над нами - свист буравил,
прилив неугомонных сил нас над ковчегом возносил.
Венцом пунцовым расцветал оркестрик маленькой оравы,
навстречу клювы размыкал и оду к радости трубил!

И мать сияла - гордецы, занозы, розовые крохи!
Азы терпенья и любви здесь постигали меж проказ
придумщики и сорванцы. Дни были хороши иль плохи,
полны весельем иль грустцы, любовь животворила нас.

II

Мой странный, мой угрюмый брат, теперь в посудине плетёной
с тобой вдвоем кочуем над ковром праматери зелёной.
Неразличимы с высоты в густой траве полян вихрастых
печально-звонные цветы, любимцы сумеречных сказов.

О эти саги перед сном, до тьмы текущие беседы,
Внимали в трепете немом влекущим тайнам непоседы:
о странствиях осенних стай, об ужасе когтей звериных,
лугах, где дивен иван-чай, хрустящих ягодах бузинных.

Огромный мир качался, плыл в мерцаньях матушкиной речи,
в зачатках робких детских крыл вил гнезда беспокойный ветер,
лес ворожил в росе прохлад – гуденье крон, стволов скрипенье …
Тебя отметил, странный брат, мой свежий взгляд в часы прозренья: 

властолюбивый трубный глас, и тела разворот упругий
и нетерпенье крупных глаз, и клюва выгнутые дуги.
Ты был сильнее и смелей других и в играх сумасбродных
теснил кипучих малышей, в забавах детских верховодил.

Пускай от этих игр рубцы потом не сразу заживали,
тебя синицыны птенцы любили и легко прощали.
Лишь иногда, пугая нас, недугом странным распалённый,
ты заводил недобрый пляс по нашей хижине зелёной.

III

Гнезда ты помнишь тесноту? Взводило ярости пружины
в разборках наших петушиных касанье к твоему к хвосту.
Хребет дугою выгибал - все позвонки скрипели туго,            
буграми мышц горбил и грубо птенцов расправою пугал.
 
Вершил свой вздорный ритуал, круша плетения и листья,
хвостом, как рычагом баллисты над нами воздух рассекал,
и, меньших братьев не щадя, глаза окрашивая алым,
в гнезде злодействовал немало. Но… становился, как дитя,

едва однообразный звук нас накрывал волной печальной,
и голос сиротливо дальний тревожил наш живой досуг,
щемящ, как жалобы дождей, как скрипы колыбели детской,
как звон из кузни деревенской над неоглядностью полей.

И, неизбежностью дыша, судьба в громоздкой колеснице
на хрупкий мир лесной синицы накатывалась, не спеша.
И участь грезилась, горька, в двузвучьях грусти и разлуки, 
когда серебряные звуки слетали в рощи и луга.

IV   

В бойницах сумрачных лесов день полоскал небес заплатки,
ватага юных храбрецов играла в маленьких солдат…
Но игры кончились, когда был брошен в яростном припадке
малыш неловкий, босота, тобой из отчего гнезда.

Мой странный, мой угрюмый брат, в ковше когда-то населённом,
с тобой вдвоем кочуем над ковром праматери земли.
Неразличимы с высоты тельца на пажити зелёной,
они в поникшие цветы комками жалости легли,

как соль несбывшихся надежд, роса погасших сновидений.
Удел несладкий наблюдать, как обезумевшая мать
крылами чертит небосвод, скрежещет толстолапый гений,
глаз пучит и в свирепый рот несметных гусениц зовёт


V

В вечерних всполохах зарниц бездушный скрежет колесницы
я услыхал. В касанье спин, качнулся смертоносный клин,
потоки воздуха впились в гортань, как яростные спицы,
и в вверх струящуюся ткань сплелось узорочье рябин…

В мерцаньях гаснущего смысла в тумане розоватом висла,
качалась лягушачья слёзка в лимонном золоте,
поблёскивал на длинноухом лопухе след слизня.
Мрачный древоточец труху седому пню пророчил…

VI

А на неведомом лугу певец Серебряное горло
с озёр вечерних пил тоску, стенал и звал: “Ку-ку! Ку-ку!”
Внимали тихие опушки… Над неутешной бездной дней
своих покинутых детей скликала серая кукушка.