Счастье и смерть Михаила Сопина

Главы из повести о творчестве Михаила Николаевича еще будут публиковаться. Но пока вот это...

СЧАСТЬЕ И СМЕРТЬ МИХАИЛА СОПИНА         


Миша умер 11 мая в половине одиннадцатого вечера. За несколько дней до этого сказал:
- Не хотел тебя пугать...
Помолчал, потом все-таки продолжил:
- Сегодня ночью мне привиделась собственная смерть. Разрытая земля.
- Брось, - сказала я, - это потому что тебе было плохо и думал об этом. Вспомни, сколько раз ты уже собирался умирать, но обходилось.
Это было правдой, но в последние месяцы тяжелые мысли слишком приближались к реальности. Однако до последнего момента Миша хотел еще немного пожить. Мы сходили в стоматологический кабинет и подготовили зубы к протезированию. Залечил язву желудка. Готовился "довести до ума" сборник "Молитвы времени разлома", как это уже было сделано с "Обугленными веком". Я купила ему новые кожаные ботинки и мы говорили, как он будет гулять в них летом - так, как мы это делали в прошлом году, обсуждая главы нашей совместной работы "Судьба поэта".
Впоследствии врач-кардиолог Виктор Александрович Ухов скажет:
- Я думал, он лето еще проживет, а уж будущую зиму  - вряд ли.
Но до лета он не дожил.
Катастрофа случилась, когда Миша по своей беспечности, удивительной в его возрасте и при таком наборе болезней, пошел из больничной палаты ночью в общественный туалет в одной рубахе. Апрельское похолодание сопровождалось ветром и снегом, снег несло в раскрытое окно туалета... Простуда сразу перешла в воспаление легких. Это стало началом конца.
Его еще пытались спасти. Лечащий врач Александр Владимирович Дурягин доставал через руководство больницы дорогостоящие препараты. Две недели я ночевала у него в двухместной палате, на вторую койку никого не помещали. После мучительной шестичасовой капельницы начали отекать ноги, но нас уверяли, что после окончания курса  лечения эти отеки снимут. Я купила ему растягивающиеся шлепанцы (на "залипах"), чтобы можно было делать изменения по объему ног. Однажды Александр Владимирович зашел в палату и с удивлением констатировал, что Михаил из кризиса, кажется, выбрался: такой крепости организма он, похоже, сам не ожидал.
Перед празднованием Дня Победы Дурягин ушел в отпуск. Еще вечером Девятого мая мы с Михаилом обсуждали электронную почту и стихи с сайта "Стихи.Ру», я записывала ответы авторам. А десятого утром он позвонил по мобильнику:
- Приезжай, мне плохо.
Дальше были двое суток кошмара. Я снова ночевала у него, заснуть-отключиться нам удалось только дважды, на час и полтора.
 Никто не мог определить причины тяжелого состояния. Вызывали хирурга, реаниматора, сделали рентген, проверили язву, сердце, легкие, желудок - паталогии не обнаружено, все в пределах "возрастной нормы". А между тем боли шли по нарастающей. Он почти все время стонал или кричал, мне вспоминалось: вот так же описывалась смерть Блока...
К вечеру 11 мая я пришла к нему с ночевой, но соседнюю койку занимал новый пациент. Это было для меня некоторой неожиданностью, да и для соседа, надо думать, присутствие в палате чужой женщины в ночное время составляет некоторые неудобства. Медсестра Галя сказала, что мне сейчас лучше уйти ("Ему сделали хороший болеутоляющий укол и теперь будет спать, я дежурю и прослежу"), а придти надо утром, встретиться с новым лечащим врачом. 
Однако болеутоляющее не подействовало. Боли все усиливались, он просил то приподнять его, то опустить, то помочь повернуться на бок... Рубашка была окровавлена от не зажатой вовремя вены; я просила Мишу хоть чуть приподняться на локтях, чтобы вытащить из-под него кроваво-мокрое, но он уже не мог, а у меня не было сил. Я гладила его по незакрытым местам тела, ему это нравилось и немного успокаивало, только просил не касаться области воспаленного солнечного сплетения. Внезапно я ощутила, что опухшие ноги под моими поглаживаниями холодеют (не прокачивает сердце!), но ничего ему не сказала.
Снова пришел хирург и велел везти в хирургический корпус на операцию: надо же установить причину болей.
*   *   *
Я немало колебалась - стоит ли рассказывать дальнейший эпизод, он компроментирует порядки в городской больнице, которая сделала для Михаила так много хорошего.
Для врачей (в том числе главного) Сопин был не рядовой больной.   Думаю, главную роль играло внимание властей, которые время от времени по «наводке» Союза писателей России о нем справлялись. Его почти всегда помещали в двухместную палату, что для Вологды вообще редкость.  Разрешали ночевать там мне. Врачи приходили к нему не только как к пациенту – как к интересному собеседнику. Видели, что он здесь не просто лечится, но работает (всегда был обложен рукописями). Особенно часто в свободное от работы время заходил лучший вологодский кардиолог Виктор Александрович Ухов. Помню, как он однажды насмешил нас, сказав:
- Я, Михаил Николаевич, знаете, как Вас уважаю! У меня первым очень знаменитым пациентом был Виктор Астафьев, я тогда еще совсем молодым был. А теперь вот Вы. Вы для меня... прямо как Маяковский.
Маленький черно-белый телевизор Ухова постоянно «дежурил» в Мишиной палате, а гастроэнтеролог Наталья Михайловна Исакова приносила редкие книги и магнитофонные записи.
Но вечером 11 мая никого из них здесь не было. И дежурного врача на отделении - тоже.
Не будь даже безобразных сцен, о которых я напишу ниже – спасти Мишу не удалось бы. Это уже была агония, она продолжалась вторые сутки. Все-таки больного честно пытаются спасти, но... до чего неуклюже!
Сцены хорошо характеризуют положение вещей в современной российской медицине. И как же эта фантасмагория созвучна творчеству Сопина – ну прямо подтверждение его стихов:
«Две вечных российских проблемы –
«Что делать?» и «Кто виноват?».
Ни четкого плана, ни схемы...
Россия-Россия, виват!»
Наконец, те, кому дорого творчество Михаила Николаевича, имеют право узнать о последних минутах его жизни и, я уверена, он этому не воспротивился бы.
*   *   *
Итак, поступает распоряжение везти больного в хирургический корпус, а это в другом здании, через дорогу. Санитарная машина есть, но пациента еще надо доставить с пятого этажа вниз.
Идти сам он не может, а тележка не въезжает в палату. Приносят носилки, но их некому нести: на отделении только две медсестры да я. Сестра Галя пошла по палатам, призвала на помощь пациентов-мужчин помоложе (кстати, тоже пульманологических больных). Они подняли Мишу прямо на окровавленной простыне и тонком одеяле, положили на прорезиненные носилки (сама знаю, какие они холодные). Везут по коридору, все это сооружение подскакивает, а я ведь знаю, что ему каждое неловкое движение больно.  "Куда ставить в лифте?" - "Кладите на пол". Ну прямо как в военных условиях, когда медсестра тащит раненого по ухабам, у него ног нет, а она: "Потерпи, миленький..."
Вынесли на улицу, холод и ветер все усиливаются. Стоим на крыльце, а проезд заняла посторонняя машина, отогнать ее - нет водителя. Я в курточке, человек закаленный и здоровый - мне и то холодно. А он полуголый. Завернуть полностью в одно одеяло не удается, захватить второе не догадались. Кричит: "Мне холодно!» Я сняла курочку, пытаюсь укрыть, но она маленькая, сползает. Впрочем, вряд ли он тогда оценивал ситуацию адекватно.
Привези в хирургию. Вышел главный хирург, велел раздеть полностью. Посмотрел:
- Для операции нет показаний. Останется на столе. Зачем привезли? - везите обратно. Разве не видно, что у него хрипы по всем легким? - возвращайте в пульман, пусть лечат.
Тут даже медсестра Галя возмутилась:
-Зачем издеваетесь? Ведь мы по вашему указанию доставили! Если ваш специалист не компетентен, могли бы прислать пограмотнее!
Далее повторятся весь этот кошмар в обратном порядке с той разницей, что теперь Мишины носильные вещи у меня в руках. Куда теперь? - в реанимацию, а такая в корпусе одна, в кардиологии. Там не принимают:
- У нас только одно свободное место, а вдруг кого с инфарктом привезут?
Я взмолилась:
- Вы только снимите этот ужасный приступ, и мы пойдем к себе на пульман. Куда такого в палату?
Галя трясет  бумажкой из хирургии с указанием «принять», побежала с кем-то договариваться...
Вобщем, согласились. Последние Мишины слова были: "Воздуху! Воздуху!" - и: "Ты, Татьяша, от меня не уходи".
Но я думала, что если ему где-то еще в силах помочь - только здесь. В реанимацию меня не допустили. Мы шли с Галей обратно, и я спросила, что теперь будет.
- Дадут сильный наркотик, чтобы снять боли, и этим окончательно посадят сердце.
Я хотела ждать результата в его палате, но там был другой мужчина. Галя сказала, что уж раз в реанимации взяли, до утра все равно не выпустят, да и в последующие два-три дня тоже. Лучше мне сейчас уйти и утром позвонить.
Я пришла домой и позвонила Пете в Петербург:
- Сегодня ночью папа, наверное, умрет.
Но он умер не ночью - раньше... Через пять-семь минут после того, как мы расстались. В это время я еще не покинула стен больницы.
Когда мы на следующий день беседовали с лечащим врачом, я спросила, что же все-таки могло быть причиной ужасных страданий.
- Такие боли могут быть по двум причинам: воспаление поджелудочной железы и спазмы кишечной артерии, она проходит в глубине, не распознается... Когда дали указание везти в хирургию, хотели исключить именно поджелудочную железу. Но главный хирург правильно дал отрицательный результат. Значит, остается одно – спазмы.
И вот это очень похоже на истину. Спазмами он мучился давно, в значительной мере это идет от нервов. И снова я вспомнила Блока... Не в этом ли так и невыясненная причина его трехсуточных предсмертных страданий? И у обоих так много похожего в изношенности нервов...

*   *   *
На похоронах я сказала:
- У Михаила была тяжелая жизнь, и все-таки он был счастливым человеком. Мы не раз об этом говорили. Он говорил: "Сколько ребят на Украине погибло от голода и болезней в тридцатые, а я выжил. Потом – война, бои, бомбы... Сотни тысяч полегли, а я - жив. Дальше - лагеря. Люди умирали не только от голода, работы и расстрелов: спивались, уходили в наркоту, вешались... Это продолжалось с ними и по выходе на свободу. Их целенаправленно уничтожали, физически и морально, а я все жив. И не просто жив! Успел сказать Слово от имени этого поколения. Имею семью, замечательных сыновей, издаю стихи, принят в Союз писателей. Благодаря Интернету меня узнали в мире..."
- Он трудно умирал, но был не один. С ним до конца были врачи, и я его не оставляла. Он не раз просил меня передать благодарность Департаменту культуры и Союзу писателей, которые хлопотали за него перед руководством больницы.
Памяти Михаила Сопина посвятили страницы крупнейшие вологодские газеты. В одной из них опубликована статья Михаила Берковича из Ашкелона «Чему учит поэзия?» Но мне кажется, что это только начало. Его творчество нуждается в серьезном изучении.


Рецензии
Дорогая Татьяна, спасибо за эту книгу. Я очень коротко написала о ней здесь:
Прочла трудную для чтения книгу. Трудную, потому, что в неё составитель этой книги, Татьяна Сопина, вложила так много, практически всю человеческую жизнь… Это счастье для поэта – иметь не просто добрую, любящую, понимающую жену, но – соратника, умного писателя, литературного критика, бесконечно преданного любимому человеку, и в жизни, и в смерти.
Татьяна, подготавливая книгу к печати, и не пыталась отделить судьбу Михаила Сопина от судьбы России, да это было бы и невозможно, как поэт и человек Сопин сросся с Россией, он ощущал себя её неотъемлемой частью, только поэтому он имел право – судить, судить свою Родину…
Такая трудная человеческая судьба… Стихи Сопина оставляют впечатление хлещущего потока крови, она бьёт толчками из разорванного сердца поэта. Неровными толчками. Поэтому порой ритм стихов прерывается, поэтому они так неостановимы, так бесконечным кажется их течение.
По некоторым оговоркам Татьяны понимаешь, как пыталась она настроить мужа на корректировку своих стихов, на ограничение их строгой формой. А Михаил писал взахлёб, ко многому не возвращаясь. Может быть, нужен был, действительно, более тщательный отбор, шлифовка стихов… трудно сказать наверняка. Верно то, что есть у поэта чудесные, короткие, афористичные строки – яркие и ёмкие. И, права Татьяна, столько пророческих строк – о судьбе, о будущем своей страны, своего народа.
Думаю, литературный анализ Татьяны Сопиной высвечивает в стихах Михаила самое важное. Это касается и смысла, и мелодий стиха, и интересной рифмовки, свойственной Сопину. Лучше неё – не скажешь.
Хочу завершить своё краткое слово об этой книге строками Михаила:

Есть свет в осмысленной беде!
Нет смысла - с вымыслом бороться.
Я знаю: никогда, нигде
При жизни жизнь не удается.

Я бы уточнила: не – «не удаётся», но не бывает увиденной - во всём своём неповторимом значении. Но, верю, не напрасно…

Ирина Фещенко-Скворцова   20.02.2015 19:26     Заявить о нарушении
На это произведение написана 31 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.