Девушка с веслом вид парковой скульптуры, распространённый на те

  Не улица это, а протяженность,
одна тут примета – твоя обнаженность…   
Не замечал этой улицы летом,
не знал даже имени,
в солнечном пекле она неприметна –
только в инее…
Тут стены красно-кирпично-банальны,
тут жизнь обитает в щелях тараканьих…
Тут сроду не видели синего моря,
ни Богом, ни климатом тут недовольны.
Случайно, как видно, тебя занесло
в наш край сухопутный, девица с веслом.
Без мук рождена, не вскормлена в поте,
ниспослана нам ты в гипсовой плоти –
здорового тела и духа пример –
тебя изваял Селекционер.
Ты наша сестра – плоть от плоти народа,
новейший стандарт пролетарской породы…
На зависть всем странам – девица что надо!
Ты парков культуры и скверов дриада.
И если б народ мой был чуть понаивней
молился б тебе, словно юной богине.
Но в климате нашем ветра переменчивы
и девочки быстро становятся женщинами…
Ржавеет в тебе металлический остов
и тело страдает запущенной оспой.
Не можешь похвастать под масляной краской
ты беломраморной плотью каррарской.
Ты схожа с античной богиней лишь в том,
что платье носила б с пустым рукавом…
Не для тебя ни наперстки, ни пяльцы
по страшной причине – отсутствие пальцев…
И верность Улису в любви ты тем паче
хранить не могла б, сублимируясь в ткачестве…
Тебя изваял не Лисипп, не Прокситель,
и гипсу не молится благопроситель…
Поклоны тут бьет, кепку сбив на затылок,
единственный жрец – собиратель бутылок.
В ногах твоих мочится пьяненький бич,
и имя тебе не Афина, а Кич.


…Но чудом являешься за поворотом
к вечерним прохожим в пол-оборота
античного лика незрячего –
ты безоружен, не спрячешься
в высокий мех воротника и за перчаткою…
Оборонит лишь слепота –
сквозь щель меж пальцев просачивается
Нагота…
  У, бесстыжая, гром тебя разрази,
чтоб околела ты в изморози! –
шепчет старушка – сгоревшая спичка,
жизнь промелькнула как электричка, -
Здрасьте, приехали, вот лепота,
дальше уж некуда, тьфу, срамота!
   Быть может краса твоя слишком нахальна –
на теле твоем только легкий купальник.
Он старомоден и даже смешон…,
тебя раздевает глазами пижон.
    Падает пьяно на снежной пороше
подножкою Эроса сбитый прохожий –
нече глазеть на обнаженную –
дома жена…, у ней именины…
Жёлтым бильярдом в снегу лежат
алжирские мандарины…
Когда-то он обожал свою половину,
да, видно, судьба – променял на другую,
всё ходит глядеть на скульптуру нагую…
Стынет обед до ужина –
прежняя-ненужная…
И ночью, о, ужас, он бредит ей в ухо:
милая, слушай, что расскажу-ка,
мимо статуи часто хожу я…
Жалко зимой мне девицу нагую,
ей к Рождеству башмачки пририсую
синею краской купальнику в тон…
И не ревнуй, ведь хожу  не в притон…
Кроме того, где-то там, на окраине,
есть у неё тоже гипсовый парень –
тоже спортсмен, но одетый в рубашку…
От наготы выступают мурашки…
И жуткий меня пробирает озноб –
не тает снежинка упав ей на лоб.
Мне холодно даже в домашнем тепле,
как вспомню про снег на её наготе…
Об этом я думаю целые ночи:
ей надо бы к морю у города Сочи.
Тут кто-то напутал, тут что-то не то –
стоят истуканы там а зимнем пальто…
…И плачет мужчина, наверное, пьян –
ведь летом совсем не заметен изъян:
и бёдра и грудь одеваются пылью,
и древко весла зарастает полынью…
И взгляд по скульптуре привычно скользит –
кого ж обнаженность в жару удивит?
И улица летом теряет лицо –
не храм впереди, а трамвая кольцо…
Объявит кондуктор: «конечная, Сад» -
все ос-то-чер-тело до боли в глазах!
И шума прибоя не слышат здесь уши –
с веслом не дружны обитатели суши…
Лишь в гипсовом ухе играет волна –
для жаркого климата ты создана…
Не верят тут в нимф, стерегущих очаг…
Что Сочи?! Тебе бы на озеро Чад,
к жирафам, бегущим по желтой саванне…
Зимой там купаются…
Здесь – только в ванне,
белой, как снег калеманджаровый,
в проталинах ржавых.
Айсберг в ней пенный, пахнущий мылом
плавает рядом с двумя крокодилами –
желтым и красным, made из пластмассы
и безопасны…
Мальчик смеётся – эхо рыдает,
юный Нептун чьей-то жизнью играет.
Тонет кораблик, хлебая бортом –
в ванне бушует игрушечный шторм:
и пассажиры спастись не успели,
а крокодилы мальчика съели…
…Рамы оконные вечер квадратят,
мама грустит на скрипучей кровати:
жизнь повернулась наперекосяк –
муж напивается словно босяк…
Вот не хватало ей этой болячки –
бредит мужчина как в белой горячке…
Стекла дрожат от ночного трамвая…
Где-то семейный ковчег протекает -
гибнет Титаник со всем барахлом…
Проклята будь эта сука с веслом! –
холодная колода,
      бесчувственная тварь,
            бесстыжая порода
                и уличная шваль…!
…Небось, тебя ваятель
          с любовницы ваял,
и, лёжа на кровати,
          ей ласково шептал,
что девою невинной
           предстанет в гипсе вновь…
Но вот застыла глина –
           и кончилась любовь…

Бедная, раздетая, сестра моя бездетная…

   А суженый твой пра-пра-правнук Ахиллов
на свалке забытых народом кумиров,
лишённый бездумной своей головы,
ракеткой всё целится в мячик луны …
Он в гипсовых брюках, презрев непогоду,
играет вслепую с невидимым богом…
Листва ль опадает, иль падает снег –
всё длится никак нескончаемый сет…
А рядом чугунные мощи гниют
и крысы меж трупов гранитных снуют…
И лики стареют от частых дождей,
и ветер гудит в полых торсах вождей –
не бьются сердца под стальной гимнастёркой,
и медные длани над свалкой простерты…

   Я знаю тот город, я знаю дорогу…
Как Троя, он в памяти в слое шестом,
он в сердце России и лишь амнезия
заносит кварталы забвенья песком…

Там стёрты ступени, там чахлы аллеи,
и надписи пыльны на плитах могильных…

Там чёрные кошки боятся прохожих
и  улицы все словно сёстры похожи

Заборы и стены там зло матерятся
и домовые в подвалах ютятся…


мужчины там курят дешёвый табак
и крепко целует в подъезде кулак…

К загадкам любви там не ищут отгадки,
там в сердце стреляет Амур из рогатки…

А к вечеру город как будто сутулится
и дикие звери выходят на улицы,
и рыщут химеры по темным углам,
от собственной тени бежит хулиган…

И птицы слетаются выклевать очи
капризным младенцам, не спящим в ночи…
В их спальнях подушки набиты пером,
оброненным черным вороньим крылом…

И дети бессонно приникли к стеклу,
их улицы страшные сказки влекут:
рождественский снег за окошком кружит,
там мертвая статуя ночь сторожит…
Покажется вдруг в желтом свете фонарном:
в руке единственной её,
отмеченной  ржавым стигматом, –
копьё…


…Уж город давно под песками забвенья,
и время, убыстрив поток свой, течёт…
Но вновь ты вплываешь в мои сновиденья,
как в детстве, охвачен параличом,
стою, поражённый твоей наготою,
средь снежных метелей житейских невзгод,
и тихо шепчу, что с твоей красотою
поспорить не может никто!

…Но и во сне пробирает озноб –
не тает снежинка упав мне на лоб…


              Январь-февраль 2003г.