В дороге

Что такое литературный герой? В конечном счете, герой – это всего лишь цепочка слов.
Р. Л. Стивенсон



Нельзя не признать, в тех гостях было неплохо. Но ближе к одиннадцати или к полуночи – не припомню – я собрал вещи и вышел вон. Сперва на станцию, узнал, последняя электричка на Москву через двадцать минут – но мне ведь не туда надо, электричкой не доехать…  пошел по дороге, по разделительной по-лосе, и пытался останавливать машины, проезжающие во всех направлениях. (Движущаяся статуя Спасителя из Рио-де-Жанейро с поднятыми большими пальцами). Некоторые водители останавливались, но, услышав пункт назначе-ния, уезжали. А я шел себе далше, сворачивал где хотелось и ни о чём не думал.
Остановил волгу со сломанной фарой.
- Можно с вами?
- Куда?
- Куда угодно, мне всё равно.
- Денег нет?
- Нет.
- Бывай…
Пошел я, было, дальше, но через минуту машина меня догнала.
- Парень, я тебя понял. Таксист, вот и спросил про деньги, садись.
- Спасибо – и  я залез в машину.
- Сам откуда?
- Из Москвы.
- И где там живешь?
- Орехово.
- Бывал. Хороший район. Работал там.
- Хороший.
- Знаешь хоть, где находишься? Раменское. Где Нашествие, бывал?
- Нет. Я другую музыку люблю. Джаз, рок именно старый, семиде-сятых…
- Далеко довезти не довезу, до подъезда тёплого довезу, там ночь перекантуешься и двигай куда тебе надо.
- Спасибо.
- А мне главное до дома без ментов добраться. Пьяный я. Дворами проедем.
- И не лень им в такое время мёрзнуть?
- Не лень, суки… а домой я должен был в три. Как думаешь, сильно опоздал или нет?
- Да, надо думать, основательно.
- Вот и я о чём. Значит, по этой дороге прямо – и на станцию вый-дешь. В том доме подъезды без кодов. Ложись лучше на подоконник, над батареей. На полу замерзнешь. Поездов до утра не будет, успеешь выспаться. Ну, бывай.
Я вылез, поблагодарил и направился к подъезду. Десяти шагов не про-шел, как шофёр мне крикнул залезать обратно в машину. Залез.
- Звать тебя как?
- Алексей.
- Андрюха. Пива хочешь?
- Дык, как не хотеть!
- Захер тебе ехать неизвестно куда?
- (Нужна удобоваримая версия - будет). Ну, для начала сгорел диск с черновиками моего романа (ложь), потом из института выгнали (тоже неправда), и отец сказал, что домой, дескать, могу не возвращаться (на-глая ложь), и, в довершении, невеста ушла к моему другу (ложь ещё бо-лее наглая). Вот и получилось – столько было целей, ни одной не оста-лось. Так и сорвался с места…
- Так ты писатель, типа?
- Почти, в смысле, начинающий.
- Круто.
Подъехали к магазину, он вышел, вернулся с двумя бутылками и пачкой си-гарет. Поехали обратно во дворик дома, где подъезды открыты. Он спросил и я красочно наврал, как это так получилось, что моя невеста к моему другу ушла. Помолчали. Он заговорил первым.
- Тоже не знаю, какая там цель. Нету. Дома жена беременная дожи-дается, а я вот бухаю весь день.
- Мне бы такую цель. Вот с год назад рассказ придумал. Так и не написал, правда. Будешь слушать?
- Валяй.

«Ну, прошу прощения за сумбурность изложения…» – «Похеру». «Итак, на берегу некоего моря живет некий художник. Да, место не указывается, имена тоже. Вот, и есть у него Сын и Жена – чуть ли не одного возраста. Художник рисует море, горы окрестные, леса, кораблики там всякие – ну, говно, короче, всякое. И в установленный день каждую неделю приходит к нему… назовем его Менеджер, забирает накопившиеся картины, приносит потом выручку, её хвата-ет на вполне достойное существование всей семье. Да, пока не забыл, во время действия рассказа Сын проходит службу в той или иной Армии. Так вот, уже недели две или три к ряду Менеджер приходит и застает Художника запертым в мастерской, тот выходить отказывается и картин не выдает. И однажды дверь открывается, Менеджер с Женой заходят внутрь, там полотно размеров таких, что в дверь не протащить, и художник счастливый по самые уши. А полотно следующего содержания: большáя часть даже без грунта, голый холст, потом гигантская тарелка фарфоровая, капельки масла, всё очень натуралистично, в ней яичница с одним желтком, целым, не разлитым. Яичница мало того что це-ликом на картине не поместилась, так ещё и расположена образом абсолютно идиотским, так, что желток и не по центру полотна, и не сбоку, и не в углу, а вообще не пойми где находится. Ну, менеджер возмущаться – что за бред, мол, кто такое купит, совсем ты, говорит, хрен старый, свихнулся, – Художник сме-ется. Менеджер уходит, грозя, что не вернется и что дел с Художником иметь больше не желает. Жена тоже в ярости, всё, мол, ухожу, идет собирать вещи.
Дальше должны идти только звуки всяких там шагов, хлопаний дверец, гнев-ные реплики Жены, и – звонок в дверь. Это Менеджер вернулся, влеком чувст-вом, что чего-то на картине он таки не приметил. Вместе с Женой входят в мас-терскую, смотрят – в желтке видно отражение самого Художника с занесенной вилкой. Вроде как автопортрет такой, в яичнице». – «Это реально такая картина есть?» – «Нету. Я придумал». – «Слушай, заебись, просто заебись!» – «Спасибо, дальше слушай. В общем, смотрят они, радуются, и тут… с потолка падают штаны. А за ними рубашка, тапки, трусы, или лучше сперва тапки, в общем, вся одежда Художника. Смотрят – он лежит на потолке, как на полу, голый, и ух-мыляется. Ну, Жена Менеджера быстренько выставляет, просит молчать, тот обещает, только успевает сделать фото картины, говорит, за грозные бабки толкнуть можно. Жена уговаривает Художника слезть с потолка, всё, мол, про-щу, а он не хочет. Наоборот – а тут уже комедийная часть начинается – объяс-няет, как залезть на потолок, что сперва раздеться полезно, она и так и сяк лезет, падает отовсюду, а Художник знай себе лежит на потолке и уссывается. Она уходит, возвращается с Доктором, и даже не с Доктором, а с целой поликлини-кой, чтобы они выяснили, что с ним не в порядке. Вообрази сцену, на стремян-ках врачи громоздят всякое свое оборудование, исследуют Художника, потом ставят диагноз – дескать. Печень и лёгкие ни к чёрту, зубы ещё послужат, хотя пора и полечить, грибок на ногах в состоянии крайне запущенном, а в осталь-ном всё в порядке, и почему он на потолке лежит, выяснить нет возможности.
Жена приводит ментов, чуть ни целое отделение. Те и так и сяк стараются, и дубинками бьют, и газом травят, и за руки за ноги вниз тянут – никак Художни-ка не проймут. В конце концов, объясняют – нет, де, такого закона, чтоб запре-щал не потолке лежать. И удаляются.
Ну, здесь комедии конец. Проходит время, уже конец лета – а началось всё ранней весной – Художник всё лежит на потолке, жарко, он потеет, штукатурка вся от пота промокла, рухнет того и гляди, он ничего не ест, не пьет, весь исху-дал и ссохся, но не слезает и даже не печалится. Одновременно приезжают Ме-неджер с потенциальными покупателями и Сын – на побывку или насовсем, не важно, – только про причуды отца ничего не знает: сам Художник с потолка пи-сем не писал, а Жене и дела не было писать. Запирается Сын в мастерской и – впервые за весь рассказ – спрашивает, не КАК, а ПОЧЕМУ Отец туда залез. Тот охотно поясняет, что автопортрет в яичнице – мечта и цель всей его жизни, а море, кораблики и прочее говно он рисовал только для совершенствования тех-ники. И цель была достигнута; его перестало что-либо удерживать, ноги сами полезли на стену и на потолок. Слезть он может и слез бы, но зачем? А голый лежит и не ест потому, что еду и одежду продолжает тянуть вниз, его как бы разрывает на куски.
Сын уходит спать, наутро все разом возвращаются в мастерскую и видят: Художника нет, он превратился во фреску на потолке, где лежал. Точка, потом послесловие, коротенькое.
Через, допустим, девять дней фреска вместе с картиной были проданы за та-кую-то, весьма нехилую, но не астрономическую, сумму в Музей, из этих денег столько-то ушло на транспортировку, столько-то на оплату услуг рабочих, пи-ливших потолок. Сквозь дыру стало видно небо.
Всё, весь рассказ».
- И ты сам это всё придумал?
- Да.
- Заебись, просто заебись! Ты, бля, крут.
- А мне не особо нравится, спасибо конечно, слишком уж… декла-ративно, что ли. Тяжелая судьба художника и все дела…
- Круто, всё равно.
- Я к чему всё это, просто ведь сейчас у меня такое же ощущение: нет привязанностей, нет страстей, нет вожделений – пустота – как воз-душный шар, готов к полёту.
- Слыш, а может, вместе поедем?
- Хотя, одно вожделение есть. Курить. Можно здесь?
- Без базара.
- Как ты поедешь, а жена беременная?
- Что жена… Спрячь, бери у меня. Без денег, так без курева оста-нешься.
- Вот спасибо! То есть, я, конечно, понимаю, – нашёл чего перепу-тать – но не помню, в Коране или в Талмуде, было что-то вроде того что в каждый момент времени есть на Земле, якобы, четыре – или сорок – тоже забыл – праведников, которые сами того не осознают, а благодаря им мир и существует.
- Это чё, про меня? Не, я не праведник, ни ***. Сегодня вот, вчера, то есть, работал, вёз мужика и двух баб с ним, подумал – вот эту я от-трахаю, ну, так и вышло, до ночи от неё сбежать не мог, ждал пока ус-нет. Ну, уснула вот, я оделся и идти, а она за мной – куда, ****ь, собрал-ся? – Да, я ей, пива хочу, куплю и обратно, если хош, со мной давай. Ку-да она поедет – в ночной рубашке, февраль… как от неё ехал, тебя по-добрал.
- Жене что скажешь?
- А что, забухал, бывает.
- Про меня расскажи, мол, весь день возился…
- Да кто поверит. И вощще кто узнает, что так вот сидели…
- Два человека знают и, думаю, будут помнить, а это уже немало.
- Эй, а ты кто, по вере, в смысле?
- Ну, вообще-то не верующий, но, пожалуй, ближе всего мне дзэн.
- Я, конечно, ничего не читал такого, но знаю, что буддизм – это круто. Просто знаю. Знаю вот, что мы тут сидим в машине и пиво кон-чилось, так же знаю – буддизм – заебись. Поедем ещё купим?
- Я за.
Сказано – сделано. Пока он выходил, я достал сотовый и отключил – на вся-кий случай, а то вдруг зазвонит, конфуз будет…
- Ты говоришь – курево – привязанность или как там ты сказал, херня, вот бухло –да… может, закодироваться мне, а? Что скажешь?
- Нахер. Пока не захочешь сам – не бросишь, и на алкаша ты не по-хож. А захочешь – бросишь и так. Я вот однажды наркоту бросил.
- Ты как? А то и я ведь тоже.
- Да, травма была, глаза, лежал в больнице валялся – слепой – неде-ли…
- Как слепой?
- Ну, то есть не слепой так, чтоб совсем, зрячий, конечно, просто глаза открыть совсем не мог, считай слепой.
- ****ь, боюсь слепым стать!
- Я был недели полторы, от силы, и привык. По звукам, по прикос-новениям, по памяти…
- То есть привыкаешь?
- Бля, конечно!
- Это утешил.
- Да херовато оно, конечно, но жить можно.
- А по звукам – как?
- Ну, бля, вот ездят машины – там – а ты понимаешь, где именно, куда… И как люди ходят, и… ну… ну, бля, всё по-другому, короче. Но херовато слепым быть.
- Да, мы же про герыч базарили.
- Да? И что с ним?
- Ты рассказывал, как слез.
- А, ну пока в больнице лежал. То есть, я и не сидел, так, баловался, и вообще, всё больше по колёсам прикалывался… а потом перестал и всё.
- А я до армии ещё. Тебе, вообще, лет сколько?
- Двадцать.
- Да? А я думал, ровесники.
- Я так же думал.
- Ни ***, двадцать шесть. Армия хуйня. То есть, конечно, отслу-жить каждый должен. Нет, я не говорю ничего, если, там, можно отма-заться – конечно, хуйня армия, но всё равно каждый отслужить должен, я так думаю.
- Не знаю, не служил. И не хочу.
- Ну на *** её. Не заберут?
- *** знает.
- Ты это, лучше… домой езжай, вот что. Ну сегодня перекантовал-ся, а дальше как? И без денег…Ты сюда как вощще забрался?
- Да, бухой был, и… (и я наврал, как я туда забрался).
- Ещё повезло, что я тебя подобрал. Замёрз бы на ***.
- По другому и не скажешь.
- По мне, чем бухать, уж лучше вмазаться. Иногда.
- Сядешь и не заметишь.
- Ну слез же в армии… (и он принялся рассказывать про армию, только я не слушал, уж больно спать хотелось).
- А не объяснишь ещё раз, как до станции дойти?
- Давай лучше нарисую… (что он и сделал).
- А не можешь меня туда и отвезти? Там до первого поезда покан-туюсь – и ехать…
- Давай.
В два счёта доехали до станции. Было уже около четырех утра, ждать поезда оставалось недолго.
- Езжай домой лучше, мой тебе совет.
- Посмотрим. И ты к жене возвращайся.
- А куда ещё… знаешь, вот не знаю, как там у тебя сложится, но чую, напишешь ты рассказ про всё это.
- Наверное.
- Ну, Лёха, бывай.
- Пока, Андрюха.
Пожали друг другу руки, я вылез, он укатил. Чёрт, а ведь сильно похолодало! Зуб на зуб не попадает. Забрался на мост над путями – смотрю – в обе стороны дорога, на весь мир дорога, и все пути открыты, и – ни намека на поезд, чтоб его! Небо – звёздное, и мороз, ****ь! Перчатку потерял, в машине, не иначе. Надо было в подъезде оставаться. Попробовал прыгать, махать руками – не со-гревает. До подъезда так далеко, и не охота идти – спать, спать… и когда там этот поезд сраный будет… и фотоаппарат я в гостях забыл… а до туда два ша-га… и нельзя не признать, в тех гостях было неплохо. Вернусь. Чёрт!
Дошел. Открыл калитку. Дверь заперта – свет ещё горит. Постучал в окно… Похоже, мне были рады.
- Куда ездил?
- В Лхасу.
- Добрался?
- Добрался.