Рейгтайм забытого квартала...

                W

Телефакс застыл в тревоге,
сжался клавишей пасьянс
тот, в котором чуть о Боге,
в остальном же — всё про нас:
на червонец — о разлуке,
на пятёрку — о судьбе,
на троячку, в страстной муке:
— Мэри, вызови к себе!

                W

МОЙ УИТМЕН

Мой Уитмен — извечный плен
того, что создал он, как Эхо
пробило Книгу перемен
и опечалило мир смехом
над тем, что следует принять,
как Карму траурных столетий...
А на Любовь нельзя пенять
сквозь тяжкий груз Тысячелетий.
А на Любовь нельзя пенять —
в Любви проведанная сила...
Её пытался я понять,
но душу Радугой пробило.
Но подле падших Райских врат
росли смоковницы и ивы,
и каждый шёл к себе, назад...
Сквозь сущий Ад живой крапивы.
Здесь, средь крапивы тёк Ручей.
Он был прохладен и ничей.
Целил он каждого собой...
Мой Уитмен —  ручей лесной...

                W

Не путешествуйте, Поэты!
Пусть путешествуют стихи
по фибрам раненой Планеты,
вобравшим Вечные грехи.
Пусть прибывает с Соучастьем
за каждой строчкою Молва,
Пусть мир послушает с Согласьем
сквозь Душу шедшие Слова...

                W

КОРОЛЕВСКАЯ ПЕСЕНКА

Короли на галёрке, королевы в Нью-Йорке...
Так случилось... Куда нам от себя уходить?!
Не рубцуются раны, — наши годы упрямы,
наша память упряма... Без Вчера нам не жить.
Короли на галёрке, королевы на сцене.
Так случилось в подкорке, так сложилось в цене...
И взирают на горечь наших дней перемены,
и мельчают измены, и цветы на окне...
Короли на галёрке, королевы в гареме.
Им давно не по теме одиночества груз...
И взрываются в полночи снов диадемы,
и рождают порочный, но крепкий союз...
Королей на галёрке с воспаленьем в подкорке...
Что им делать в Нью-Йорке на стерляжьей икре?!.
Короли крайне левы: "Королевы не девы!"
Ото всюду гетеры... Мир марают в дерьме.

                W

С благодарность за учительство украинскому поэту
Анатолию Кирилловичу Моисеенко…

Две ложечки... Четыре сна...
Щемящий запах кофе...
Испили мы с тобой до дна.
На дне искали профиль —
сквозь отблеск ночи среди дня
на маленьком мольберте
сквозь миг, в котором западня
не стала дланью смерти...

                W

Памяти ХХ-ого века…

По ИноРеальности — бреднем...
И вот — Криминальный король,
уснувший печально к обедне
в мишурном сплетении крон
того, что случалось, бывало,
в беспечном смятении Душ.
Пред веком седым покрывалом
к ногам опадал Мулен Руж.

                W

АМЕРИКАНСКОЕ СКЕРЦО

Регтайм забытого квартала,
в котором прежде я не жил —
иных времён двойная гамма:
вина и солнца под клавир
ФАНО-растроенного-ПЬЯНО...
Бег чёрных пальцев по снегам
ФОРТО-забытого-ПИАНО,
пред коим был от счастья пьян.
Под целлулоидной манишкой
скаталось ВРЕМЯ в жировоск.
Холодных шариков отрыжка
и хладных губ испитый воск.
И не играет ФОРТО пьяно,
и ПИАНИНО не скулит,
и старый НЕГР, отнюдь не рьяно,
о прошлом счастье говорит...
Сожгло регтаймовое СЕРДЦЕ апериодику эпох.
Опять дожди играют СКЕРЦО.
В нём — грустной сказки Эпилог.
27 февраля 1997 года.
                W

ОКТЯБРЬСКИЙ ПРОТОКОЛ

— Алло, к вам звонит вечерняя грусть.
— Боюсь, вы ошиблись... А впрочем,
что так, отчего вдруг?..
— Сказать не боюсь: я ваша прямая родня.
— Похоже на глупость, а впрочем... Ну, да!..
Откуда?.. Вот шутка! Беда —
одни шутники при обилии драм…
— Печально. Где драмы — хандра.
— Поверьте, милейшая, сам я — не хам,
— Но кто вы?
— Решайте сама!
— Такой вы как все: чуть не ваша, в отлёт,
так тут же: “Ату! Фас!! Куси!!!”
А я — только грусть, что однажды войдет,
добравшись до вас без такси.
— Уже ль без такси?!. Это что за сюжет?
Путан я к себе не зову!..
— Вы циник должно быть,
тогда, как момент уже набивает канву.
— О чём вы?
— О встрече. Такой переплёт —
и грусть и тоска, и печаль...
— Неважный коктейль. Ну, а чай подойдёт?
— Сойдёт, коль зайду невзначай.
За чаем с халвой мы обсудим сюжет...
— С вареньем, печеньем... Вдвоём...
— О том, что печаль не читает газет...
— А после на то наплюём.
— И тихо вздремнём после чая в тиши...
— Пусть только не гаснет свеча!
— Ты мой телефон у себя запиши
на сердце, как ритм ча-ча-ча...
— Я скоро приеду, сниму пеньюар.
— Нудизм откровенно по мне.
— Ты только с собой не тащи будуар!
— O’key! Он в твоём портмоне!

                W

Контрактовая площадь: Верхний Вал — Нижний Вал...
Лабиринт переходов... Кто же там не бывал?!.
Просит псина "сурьезно" подаяние тут.
И не столь уж курьёзно. У неё не сопрут
рекитёры-кидалы ни рубля, ни копья...
Армянин — славный малый под сачком колпака
поварского, смешного продаёт пирожки
с требухой и горохом. Вмиг потеют очки —
под глазами детины флибустьерский фингал.
Он хозяин той псины, у которой финал
на десятку под вечер... Тут же драп... Косячок.
Курят глупые дети у ворот в бардачок...

                W

Весна идёт по самородку,
как первогодка в медсанбат,
давно не пивший пиво с водкой
и год не нюхавший девчат.
Весна идёт средь маркитанток
в густой сметане среди снов.
В сметанке пляшет Маритана
в горячем зареве... Сосков.

                W

На переулках нищеты
не подобрать зиме обувки:
ведь в переулках нищеты —
давно тюремные прогулки.
И будь здоров! И носок мир
со свищем пьяницы босого.
Ведь переулки нищеты
не знают времени иного.
Здесь в распорехах жутких снов
бредут босые без портков...

                W

Подземный город виноделов —
в усладу новых королей,
но королевам что за дело
до вечно пьяных глухарей?
До стариков и сластотерпцев
от той эпохи и поры,
когда спиваются с младенцев
вырождаются цари.
И принцы крови, и инфанты,
и просто своры мужиков...
Какие гибнут в них таланты —
царевен скорбных миллион!

                W

МУЧИТЕЛЬНОЕ ЛЕКАРСТВО...

Мужчины придумывают таблетки от боли,
а Женщины их вечно пьют...
Женщины верят в таблетки от боли
и в то, что Мужчины им лгут!..

                W

Вина спущены в подвалы:
здесь покоятся меха.
Древних терпких Вин кристаллы
в них оставили века.
Сопоставили легенды,
заверстали под обрез
прежних праздников календы
да тираний энурез,
да собачие объедки,
шутовские каблуки,
да ещё Мечты последки,
да дырявые чулки...
Маг чулочный куролесил —
дыры камнями латал.
В винных камнях сок из песен
для веселья вызревал...
В лунных камнях
сок из чресел всяк,
кто молод был, желал...

                W

РАЗБАВИВШИМ ВИНО

Водой из Родника земли сырой Вино
Мальчишки развели грешно и мило.
Не надобен ремень... Пустое битиё
не изведёт Историю на мыло...
Они вкушали Новь и пялили глаза
на Будущее... Звёздно-отупело.
В разведенном Вине умаялась Гроза
и Души задремали разомлело.

                W

ОПОХМЕЛЬНОЕ...

А когда мы отходим от наших побед,
наших бед трафарет -крематорий
— Пей цикорий...— упорно твердит мне сосед,
— выпей запросто, без предысторий...
Славы медные трубы ржавеют в траве,
тут же губы, что тянутся выдуть
нашей жизни беспечную, в общем, канву,
только вряд ли что с этого выйдет...

                W

МОЙ АНДРЕЕВСКИЙ СПУСК
                1.
Мой Андреевский спуск предложил мне сегодня печаль.
Пью я “Старый нектар” на изломе двадцатого века.
Здесь уехал трамвай, уносящийся в гулкую даль.
На изломе судьбы здесь печаль обрела человека.
Я пью “Старый нектар” по законам Судьбы естества.
Нет во мне мотовства. Ну какой же я к чёрту транжира?
Где-то рядом грохочут, в депо уходя поезда...
Я прощаю им мир, по которому плачут кумиры.
                2.
Мой извозчик заныл заунывный всегдашний мотив:
“Не поеду и всё!.. Пропади оно пропадом в студень”.
Я теперь без мечты: отшумел, отбуял, отлюбил,
хоть на стрелках Судьбы только тронулся в сумерки полдень.
Мой Андреевский спуск, ты мой вечный ворчун и Морфей.
В инкарнацию Слов прорастают густые морщины.
По булыжникам лет, по брусчатке пустых площадей
по тебе пробрели Атлантиды седой исполины.