Печальный дядя. Стихи 1985-2026

Илья Франк. Печальный дядя
Стихи 1985—2026



Аннотация-предисловие

Здесь собраны почти все мои стихотворения, написанные с 1985 по 2026 год. В книге два раздела: Новые стихи (2023—2024), Старые стихи (1985—2022).
(И заметьте, пожалуйста: на сайте russianeurope эта подборка размещена с иллюстрациями).

Я родился в Москве в 1963 году, с 2020 года живу в Царском Селе. В 1985 году окончил МГУ, затем работал по профессии — преподавателем немецкого языка, а также переводчиком и редактором книг для осваивающих чужие языки (о «методе чтения Ильи Франка» смотрите на сайте franklang.ru). Написал несколько пособий по немецкому языку («Экспресс-курс немецкого языка», «Немецкая грамматика с человеческим лицом»…) и культурологическую книгу «Прыжок через быка» (размещена на сайте russianeurope.ru).



Новые стихи 2023—2026



Из гостей

Семья возвращается из гостей:
Мужчина из крепких костей,
С ногами, руками большими
Идет в направленьи машины.

И женщина в платье плывет,
Как светлый водоворот,
Причем движется не в одиночку,
А ведет за собой дочку.

Я смотрю на это в окно,
Уже вечер, довольно темно.
Вот и всё: они уезжают,
Из поля видимости исчезают.



Снежок (война)

Падает снежинка —
Бледная сволочь,
Точно падший ангел
С тысячью рук.

Был чудесный звук,
Но вышла запинка.
И не встанет Ванька
После этой ночи.



* * *

Это печальная история
О серебряных рыбках в море,
Мечущихся косяком
Над радужным песком,

А также о каплях с крыши,
Падающих в бочку всё тише
После дождя на даче,
Словно успокаиваясь от плача,

Не говоря уж о детской подруге,
Что стояла в обруче-круге,
Утверждая, что ее из плена
Нужно спасти непременно,

А в конечном счете о велосипеде,
Который никуда не поедет,
Потому что на него не сядет
Печальный дядя.



Сон

звезды колышутся под ногами
и почему-то слушаются меня
облака сами
складываются в оригами
ночные деревья
пегого выводят коня
и странным образом верится
в дорогу над головой
и в прочую нелепицу
на конном пути через поле
клевера снежной зимой



Вместе

Два обнявшихся человека
Улетают, словно праздничный шарик,
В синее, детское небо,
Где висит золотой фонарик,
Где встречают их белые тени
В серебристых, лучистых одеждах,
Не будя их. Где, цвета сирени,
Воздух всё реже…



Картины Сурикова

Царевна Психея, расширя глаза,
Идет меж свечей и сестер.
Степан-душегуб, заморозив глаза,
Глядит на каспийский простор.
Солдатик скользит и таращит глаза
В провал и в бессмысленный бой.
Что видите вы пред смертью, глаза
Человека с больною рукой?



(Речь идет о картинах Сурикова: «Посещение царевной женского монастыря», «Степан Разин», «Переход Суворова через Альпы», «Человек с больной рукой» — портрет, выражающий душевное состояние самого художника, написанный незадолго до смерти.)



Почудилось

Да нет же, это не листья,
За открытым окном мотаясь,
Шумят так пусто-глухо,
Что страшно их понимать, —

То папа с мамой на кухне,
О чем-то опять препираясь,
Говорят непонятно-быстро,
Уложив меня спать.



В итоге

Можно промолчать, но если
поговорить об итоге,
то человек, сидящий в кресле,
невыразимо убогий,

щурясь, видит в волшебной яви,
сияющей за окном,
как бы жемчуг в темной оправе
на теле женском родном.



Дорожка через пустырь

Перед тем как более или менее
лишаешься памяти, разума,
а также отваги,
скажем, пойти куда-нибудь одному
или купить какой-либо билет,
случается некое просветление,
словно какая-то пустынная, свободная зона,
отчасти схожая, пожалуй, с чистым листом бумаги,
путь через которую кажется знакомым,
как когда-то в Останкино через пустырь и снег.



Из Поля Гогена

Я девушка, идущая по берегу,
а не пожилой художник,
несущая в руках плод
сочный и круглый.
У меня жемчужные серьги,
брови тонкие и бестревожные,
замкнутый алый рот
и выпуклые губы.



Послышалось

Кто-то говорит: Илюш!.. —
Это мама или время.
Кто-то спрашивает: Слышишь?
Ты к могилке-то придешь?
Мы тебя совсем разденем
И увидим, что ты ложь.
Мы тут ложками-костяшками стучим
И таких, как ты, едим.



* * *

Сыграй нам песенку, сосна,
помахивая веточкой, —
и чтоб была она грустна
и завивалась ленточкой.

Пусть карие глаза коры
нас светом заливают,
ведь от природы мы добры, —
они об этом знают.



Счастливая пара

Две пушинки, сцепившись, летят:
одна выше, другая ниже,
а потом наоборот,
то к траве, то к деревьям ближе.
Ветер, обормот,
поддувает под них — и рад.



* * *

тростник иссохший у воды
прозрачной весело-огнистой
прохладно-ласковой струистой
склонился к ней ища следы
былого в бездне серебристой



* * *

дымковские райские игрушки
всадники на петушках и в шляпах
с самоваром барыни-подружки
гусики с сапожками на лапах

приходите к нам из зазеркалья
из шкафов музейных поспешите
призраки вороньи и шакальи
топотом и свистом отгоните



* * *

Вы ведь знаете картину Гирландайо:
мальчик смотрит на старика,
старик смотрит на мальчика, рука
которого покоится на старике.
Гора, цвета сгущенного неба, виднеется вдалеке,
и дорога вьется из этого далека —
нежного цвета — деревья, холмы и храм огибая.



(Речь идет о картине Доменико Гирландайо «Портрет старика с внуком», 1490.)



* * *

Дочка длинные ушки надела,
отчего наша улица повеселела:
где только что спешили хмурые люди,
выставив вперед носы и груди,
теперь прогуливаются легкие эльфы —
кто куда, и делают селфи...
А когда прискачет огненный конь
и всех эльфов обнимет его огонь,
ушки их задрожат, словно свечки,
и они улетят — они ведь не человечки.



* * *

поднявшись на воздушную ступеньку
переставая видеть чепуху
переступая всё что на слуху
так долго тренькало обманной тенью
переходя туда где нет ходов
где белый кабинет где нет врагов
или друзей а есть рентген и где
ты светишься в прохладной темноте



Сказка о безумном принце

туфельку примерив небосклону
принц увидел что она подходит
на море надев свою корону
радостный по берегу он бродит

видимо напрасно он столь долго
взаперти сидел укрывшись пледом
а теперь вот превратился в волка
ветер накорми его обедом



* * *

Если ты уже добрался до грустного края земли,
просто иди не спеша к церкви Покрова-на-Нерли,
которая растет на том конце поля,
словно белокаменные покой и воля,

но перед этим, возможно, ты увидишь белого льва
в счастливом сне, и его улыбающаяся голова
посмотрит на тебя так,
как будто ей нравится такой чудак,

а затем он пойдет по полю с тобою рядом,
помахивая цветущим хвостом, подбадривая тебя взглядом,
пока ты не дойдешь до самого конца
и, поглядев вверх, не увидишь львов и Давида-певца.



На старом месте

в этой комнате никого нет
ни меня ни тебя нет
тут свободно проходит свет
сероватый уличный свет
а меж тем мы с тобой обнялись
посредине стоим обнялись
нас не видит милая дочь
нас не видит старушка-дочь



Картина Рембрандта

В тот нежный мрак, где ждет уже художник,
уйти готов, кто видит старика
печального, — и кажется несложным
в нем тень свою узнать и двойника,

чтобы затем, шагнув к нему в картину
и за спину сутулую зайдя,
стать им самим — и взглядом темным, длинным
смотреть на зал, уж не ища себя.



(Речь идет о картине Рембрандта «Портрет старика в красном», 1654.)



* * *

Сидящий в поликлинике человек,
из-под полуприкрытых век
глядящий на противоположный стул
с таким ощущением, будто перешагнул
на чужую летающую тарелку,
цепляющийся за деталь спинки — безделку,
за сияющий металлический шарик —
за ненастоящий такой фонарик...



* * *

Бобр
не добр.
Добр, как ни странно, серый волк
на картине Васнецова,
выносящий снова и снова
Ивана и Василису
из темного леса.
Когда бестолковая сказочка приблизится к концу,
улыбнись его усталому лицу.



* * *

волнующиеся на солнце волосы
летающее над коленками платье
прыгающий браслет у запястья
к тому же порывы голоса
говорящего по телефону
быстро меняющимся тоном
замирающего по мере
удаления явления
представительницы юного поколения
оставляющего ощущение ветра



* * *

прогуливающийся местный мистик
вдруг видит что горькое солнышко
есть всего лишь осенний листик
или чье-то красное перышко



Жизнь

оторванная пуговица
гладкий кружок
с шершавыми дырочками
держу тебя дружок
словно чужими пальцами
как поденщик дневную выручку



* * *

медуза медуза
жгучая муза
шевелящая цветными юбками
продвигающаяся не за покупками
наслаждающаяся холодной водой
поддерживаемая тяжелой средой
сжимающаяся при мысли о прибрежном горючем камне
ты близка мне



Хорошее кино

музыка сначала легкая
а потом проникновенная
титры кончаются и вот
дальше уже просто кино
то есть простор
без опор
впрочем обыкновенная
история в меру мягкая
в меру жесткая
словом похожая на жука
живого пока



* * *

На повороте тропинки —
красные паруса:
Летучий голландец.
Просто усталость.
Это слезинки
туманят глаза.
Просто гвоздики
и лучиков солнечный танец.



* * *

если шагнуть в картину
например в Грачи прилетели
и улечься там как в постели
этаким Гулливером длинным
то можно верхнюю половину
тела расположить наискосок
на снегу прошлогоднем пятнистом
а ноги вытянуть немного вбок
и вдаль к облакам волнистым



* * *

там были еще
какие-то несчастливые
существа в темноте
по дороге в детсад
наверное те же
что теперь в плаще
невидимки днем
терпеливые
где-то рядом стоят



* * *

есть ровный голубой ореол вокруг меня
необжигающего огня
в нем плавают белые рыбки
холодные и гибкие
раскрываются детские книжки
растут золотые рыжики
гуляют какие-то девочки
и кем-то поставлены свечки



Люди Сезанна

они замерли под его взглядом
как только он посмотрел
он стоял рядом
но при этом будто бы вдалеке
они печально головы склонили
словно что-то забыли
и вот никак не вспомнят
и оттого словно камни застыли
в заброшенной каменоломне
под щемяще ласковым солнцем последней теплой поры
возле мягкой округлой горы



(См., например, картину Поля Сезанна «Гора св. Виктории со стороны каменоломни», 1897.)



* * *
                А теперь наш друг Скотти споет песню о старом добром времени
                Чарли Чаплин «Золотая лихорадка»

в немом фильме о золотой лихорадке
есть сцена которую я особенно люблю
там поет один старик и все вокруг слушают без оглядки
задушевную песню но каждый только свою
на фоне ночи и снега и невозможности иных красок
с лицами похожими на обратные стороны детских масок



* * *

если в кораблик из красной сосновой коры
спичку воткнуть и на мачту бумажку надеть
можно не выйти наружу из этой игры
так и остаться кораблик пускать и глядеть



* * *

вот и наступил короткий зимний день в который
если конечно повезет
можно написать крошечное стихотворение
которое придется тебе в самую пору
то есть не просто нигде не трет и не жмет
но в которое можно отправиться словно с каторги на поселение



Запускающий Икара Дедал (картина Шарля Поля Ландона, 1799)

удивительно что он летит на самом деле
теплое сжимал в моих ладонях
тело только что а тут холодный мрамор крыши еле
слышный хитрый ветерок ведь не уронят
руки мои ведь подтолкнут вперед не вверх
протянувшись вслед давай мол иль постой
редкий воздух как железо сер
ты сказал мы словно под водой
были папа я всплываю я не твой



* * *

сегодня выпал снег
чудесный день
нет не могу
уехать я наследник
я тень
на этом снегу



* * *

Осень жизни. Пожелтела
листва давно купленных книг.
Он их читает
только сейчас —
и примерно через час
забывает, в чем там было дело.
Духовный мартышкин труд.
За окном янтарь, а не изумруд.
Муха, жужжа, в нем застывает.
Прекрасный миг.



* * *

куда-то делись
почти пушкинские
настоящие старушки
моего детства
свободно владевшие
уменьшительно-ласкательным языком
от своих лет и бед лишь потеплевшие
наверное где-то уселись
бодрым тесным кружком
и обсуждают волшебное средство
как в этот недобрый час
всё же спасти всех нас



* * *

мы давно продали дачу
но сегодня ночью
в чутком предутреннем сне
я шел по дорожке к соснам
двигаясь на ощупь
потому что глаза были закрыты
и никак не открывались
потому что я возвращался солдатом
недавно убитым
на какой-то далекой лукавой войне



Другой учебник (хасидская история)

мальчик заплакал прямо во время урока
то ли почувствовал себя страшно одиноко
несмотря на шуршащий класс
то ли ему вспомнился весь запас
дворовых суровых и домашних смешных обид
а учитель подошел и говорит
вот тебе другой учебник и больше не плачь
посмотри-ка сколько тут чудесных задач



* * *

опять памяти укол
а было жутко давно
дом отдыха стеклянный холл
уже темно
снаружи
неподвижная стужа
потом мы
выходим в безвидный и пустой
покой зимы
я со старшей сестрой
и там она
говорит мне новые немецкие слова
снег будет — шнее
я вижу — ихь зее



Ясный день

сегодня озеро сияет небесами
и отдыхающие тихо светятся сами

а иногда когда я навстречу тоже белея иду
кто-то вспыхивает на ходу

впрочем может тут никого включая меня нет
а просто по набережной прогуливается господин свет

потому что заняться ему очевидно нечем
и он бездельничает пока не вечер



(Читая миннезингеров)

рыцарь детское лицо
пишет письмецо
дама Мир
ты сзади сыр
был тобой томим
но теперь я пилигрим
в Иерусалим



Почти из Клопштока
(“Ее нашел весной в тени … Возник Элизий вокруг нас.”)

она покоилась под кустом роз
в прелестнейшей из поз
он склонился над нежной картиной
и неожиданно увидел морщины
а! это лишь сон
подумал слегка просыпаясь он
это либо бабушка милая моя
либо сам я



* * *

ну скажи что-нибудь и вот едва
слышный ответ
жизнь была приветлива
а я нет



* * *

под утро сон оранжевая елка
фонариком в ней каждая иголка
она была как правда хороша
и мне сказала старая душа
вот наконец-то праздник торжество
идем тут метров тридцать всего



* * *

тому кто когда-то
воображал себя краснокожим
а потом забыл и стал бледнолицым
тоскливым как вата
и даже со свинцовым отливом
может ведь встретиться
на пустынном пути к границе
немирный индеец
со страшной рожей
и тогда отразятся друг в друге их поднятые ладони
и дружно заржут их кони
и он покраснеет
и станет счастливым



* * *

жизнь уже не дрожащий огонь
и не душный дым
а видимая только мне одному белая лошадь
бесшумная меж облаков
это же мой боевой конь
и на нем я непобедим



* * *

хорошо всё-таки нам шагать
не по липкой земле языка
а по лунному морю стиха
и уметь глубоко дышать
при отсутствии воздуха



Как раз тебя запрут…

посмотри на себя в зеркало
пристально-остро будто на ненароком замеченную на дереве белку
а не взглядом боковым скользящим
каким обычно ощупывают встречного прохо-
жего и увидишь там старушку сумасшедшую Жерико
к своему удивлению вящему
и как раз попадешь к Кащенко



(Речь идет о картине французского художника Теодора Жерико «Портрет сумасшедшей старухи», 1820.)



Из фильма Вернера Херцога «Земля молчания и тьмы»

Женщина слепая
и глухая,
над облаками
первый раз пролетая
уже в старости,
кулачок к кулачку
прижимает
и восклицает
радостно:
«Мамочки!»



* * *

Так, ключи.
Свет выключил,
воду закрыл.
Вроде бы ничего не забыл.



Старые стихи (1985—2022)



* * *

Когда подступит смерть, как ветер
С горчащим привкусом травы,
Вдруг забывая всё на свете,
Ты вспомнишь кружево листвы,
Увидишь: лиственные тени
Живой пронизывает свет...
Спроси о смерти у растений —
Они зашелестят в ответ.



* * *

Век девятнадцатый люблю я наблюдать.
Что мне в нем нравится — и сам того не знаю...
Халат. Слуга Захар. Беспечности печать.
Демьянова уха. Я чувства не скрываю.

Любовь, свобода... но: не всё ли нам равно...
Приметы, Грандисон, три карты, эполеты...
Прожекты, клевету положим под сукно.
Корнеты, аксельбант, кабриолеты...

Две ножки, Скалозуб, найду ли уголок...
Поэт, не дорожи... ну, сват, как пить мы станем...
Частица бытия, побег, обитель, Бог
И холод на душе, и тем сильнее раним...

И осень я люблю, когда корабль готов,
Но плыть нам некуда. Везде есть капля блага
И темный дуб, гумно, и разговор без слов,
И гений красоты, перо, кинжал, бумага...



* * *

Бабочкой лети, стихотворенье,
Над крапивой, розой, ежевикой,
Каждый миг меняя направленье, —
Беззаботной, легкой, многоликой.

Я бы тоже так хотел кружиться
Над бедой, любовью и судьбою,
В сторону порхнуть и с жизнью слиться —
Золотой, зеленой, голубою.



* * *

Уже стемнело. Летним садом
Пройдемся мы в последний раз.
Белеют боги. Странным взглядом,
Как нищие, глядят на нас.

Давай на память. Две монетки
Исчезли в зеркале воды.
И весело шуршали ветки
За две минуты до беды.



* * *

Мелькнет любимое лицо
В последний раз, как бы случайно, —
И сделаешься подлецом,
И нет прощенья на прощанье.

И вспомнишь сто восьмой псалом:
Злодея не ведут на плаху —
Проклятье сам наденет он
И подпояшет, как рубаху.

И неожиданно поймешь
Под лампою дневного света,
Что жизнь прожитая есть ложь
И что ты поздно понял это.



* * *

Пусть всё рассыпалось на части, —
Заройся в осень с головой.
Забудешь хлопоты о счастье —
Услышишь ветер над листвой.

Всё кончено. Войди в осенний,
Сквозной, почти прозрачный лес,
Где пятна света, пятна тени
И жизнь протерлась до чудес.



* * *

Двадцать первый век еще страшнее,
Только почему-то не больнее
Ощущаешь эту страшноту…

Оттого, что он ненастоящий —
Как дельфин, на берегу лежащий.
Этот век — как кислый вкус во рту.

Покарябай кожу у дельфина —
Как картон она. И вот картина:
Афродита вышла из воды.

Ну признайся, это невозможно…
Подойди, притронься осторожно —
Никого. Лишь пустота и ты.



* * *

Облако тяжелое, резное
Над ковром, сплетенным из травы.
Небо голубое, неживое.
Чуть позвякивает жесть листвы.

Продолжая жесткую картину,
Взгляд стальной отметим у реки.
Ветер упирает иглы в спину,
Пляшут солнца злые огоньки.

Человек, бряцающий кимвалом,
В этой инсталляции живет.
Через ветви смотрит, как в забрало.
Только тем и мягок, что умрет.



Дачная фотография

Колеблющаяся занавеска,
Комода темная громада.
Кузнечики стрекочут резко,
Их слышно хорошо из сада.

А на веранде светит солнце,
Луч косо падает на стену.
Стучат в квадратные оконца
Деревьев локти и колена.

А от калитки по тропинке
Идет ко мне навстречу мама.
И рамка на старинном снимке
Мне кажется дверною рамой.



* * *

Бугорки, и трещинки, и пятна,
Словно воробьи, слетелись, сели —
И стена вдруг сделалась понятна,
Как понятен снег весной, в апреле —

Человеческий в своем надрыве,
Тающий, изрытый письменами,
Словно крылья бабочки в порыве
Трепетном, наполненном глазами.



* * *

Я живой кораблик из бумаги,
Я плыву по небу голубому,
И бумага не вбирает влаги,
И дорога горняя знакома.

Или вот: одет в сюртук зеленый,
Я кузнечик, от всего свободный,
Стрекотаньем только окрыленный,
К ремеслу иному непригодный.

Я сижу в качалке на крылечке,
Не жалею о прошедшем мимо…
Цепь распалась, и ее колечки
Раскатились и звенят незримо.



Вот так (Эмиграция)
                Отчего да почему
                На глазах слезинки?
                Это просто ничего,
                По любви поминки.
                (Песня)

Вот так. Ну ладно, русская зима.
Я улетаю, милая тюрьма,
Не сосчитав еще твои снежинки.
«Сестра его дворецкого»: вперед
Выходит Дина Дурбин и поет
С акцентом легким: «…по любви поминки».



(«Сестра его дворецкого» (His Butler's Sister) — американский мюзикл с Диной Дурбин в главной роли, вышедший на экран в 1943 году. Здесь имеется в виду сцена, в которой актриса, будучи американкой по роли, исполняет попурри из русских песен в русском эмигрантском ресторане — неожиданно для пригласившего ее туда эмигранта.)



* * *

Души детских игрушек
Проживают в раю.
Смотрит плюшевый мишка
На хозяйку свою —

Эту зрелую даму,
Что ревет по ночам, —
Водит призрачной лапой
По дрожащим плечам.



Другой Гринёв

Навстречу снегу едет Петр Гринев,
Старинный путь по-сказочному нов.
И степь кругом, и в сердце — пыл и честь,
И нет сомненья, что Россия есть.

Потом — пороша, не видать ни зги,
И кто теперь друзья, и кто враги?
Топор, веревка, Маша, Пугачев...
И вечный снег скрипит: Гринев, Гринев!..



В Екатерининском парке

Когда тебя уж больше нет,
Ты можешь погулять по парку,
Пройдя с того на этот свет
В Екатерининскую арку,

Заметить золото и сталь,
Почувствовать осенний ветер
И уточкам скормить печаль,
Ненужную на этом свете.



Метаморфоза

Вставая тяжело со стула,
Напрягши мускулы лица,
Сначала двигаюсь сутуло
И понимаю, что в отца

Покойного я превращаюсь
— Не в бабочку, не в птичку, нет! —
И сам с собою препираюсь
На кухне, через тридцать лет.



* * *

Закрыв глаза, я вижу стену
Примерно в метре от меня,
На ней я наблюдаю смену
Картин, не видных в свете дня.

И — удивительное дело —
Я бесконечно счастлив тем,
Что жизнь дневная пролетела,
Не зацепив меня ничем.



Осенняя считалочка

Что висело, то упало,
Что стучало, перестало,
Что светило, потемнело,
Что свистело, онемело,

А потом перевернулось,
Отразившись в глади водной,
Потянулось и очнулось
В тишине, от тел свободной.



* * *

Когда придержит вдруг коней
В июльском небе Феб лучистый,
Я вижу землю — и под ней
Плутона околоток мглистый.

Я вижу зимний небосвод
Сквозь зеленеющее лето —
И милых теней хоровод,
И темную основу света.



Снежная маска

Налепленная маска ледяная
На дерево корявое в снегу
Улыбкою от края и до края
Меня встречает в парке на бегу.

Перебирая палками, я мимо
Скольжу и всё же вижу пред собой,
Что жизнь моя той рожицей хранима —
Случайной, снежной, нежной и живой.



С мамой в аэропорт

Такси разбрызгивает снег
В той давней мартовской Москве —
Я снова в детстве — и во сне
Мы устремляемся к весне

На дальнем крымском берегу,
Где в это время всё в цвету,
Где куртку, шапку снять смогу
И где я камни соберу.



Песенка

в сером воздухе осеннем
ходит ангел по ступеням
я Иаков ты Иаков
путь пустынный одинаков
был бы если бы не эта
лесенка из тьмы и света



* * *

Приснившийся какой-то город,
Не сотворенный человеком,
В котором я — ни стар, ни молод —
На равных существую с веком,

В котором нет старинных зданий,
Нет современности постылой,
А есть лишь череда свиданий
С грядущей будущностью милой —

С затейливой архитектурой,
Придуманной веселым магом,
Согласною с моей натурой,
Меняющейся с каждым шагом.



* * *

Внутри лица еще одно лицо:
Закрой глаза и погляди во тьму —
Наверное, перед своим концом
Сквозь внешнюю сухую кутерьму

Таким увидишь самого себя —
Совсем другим, каким бы быть ты мог,
Когда, любовь родную не губя,
Ты шел бы мимо всех чужих дорог.