Невидимая рама

Илья Франк

НЕВИДИМАЯ РАМА

Стихотворения 1985 — 2022


* * * * * *

Когда подступит смерть, как ветер
С горчащим привкусом травы,
Вдруг забывая все на свете,
Ты вспомнишь кружево листвы,
Увидишь: лиственные тени
Живой пронизывает свет...
Спроси о смерти у растений —
Они зашелестят в ответ.

* * * * * *

Век девятнадцатый люблю я наблюдать.
Что мне в нем нравится — и сам того не знаю...
Халат. Слуга Захар. Беспечности печать.
Демьянова уха. Я чувства не скрываю.

Любовь, свобода... но: не все ли нам равно...
Приметы, Грандисон, три карты, эполеты...
Прожекты, клевету положим под сукно.
Корнеты, аксельбант, кабриолеты...

Две ножки, Скалозуб, найду ли уголок...
Поэт, не дорожи... ну, сват, как пить мы станем...
Частица бытия, побег, обитель, Бог
И холод на душе, и тем сильнее раним...

И осень я люблю, когда корабль готов,
Но плыть нам некуда. Везде есть капля блага
И темный дуб, гумно, и разговор без слов,
И гений красоты, перо, кинжал, бумага...

* * * * * *

Бабочкой лети, стихотворенье,
Над крапивой, розой, ежевикой,
Каждый миг меняя направленье, —
Беззаботной, легкой, многоликой.

Я бы тоже так хотел кружиться
Над бедой, любовью и судьбою,
В сторону порхнуть и с жизнью слиться —
Золотой, зеленой, голубою.

* * * * * *

                Изобрази Россию мне...
                Михайло Ломоносов

Любовь и смерть стоят передо мною,
Их лица одинаково прекрасны.
Пиши, художник, кистью роковою
Портрет судьбы — императрицы страстной.
Ты у любви возьми тревогу взгляда,
В излучины бровей вложи разлуку,
Пусть держит розу — говорят, так надо,
И пусть шипы до крови ранят руку.
Возьми у смерти мертвенную бледность —
Пусть будет белым твой мазок последний,
Возьми свободу, равенство и бедность:
Все братья мы, когда она в передней.
Ведь мы в России. Положив морщины,
Смени, художник, розы на морозы,
Пиши портрет Марии Магдалины,
Спасителя не видящей сквозь слезы.

* * * * * *

Уже стемнело. Летним садом
Пройдемся мы в последний раз.
Белеют боги. Странным взглядом,
Как нищие, глядят на нас.

Давай на память. Две монетки
Исчезли в зеркале воды.
И весело шуршали ветки
За две минуты до беды.

Саврасов "Грачи прилетели"

Погода начала к весне ломаться,
Теплее стало — вот и прилетели,
И, словно дети малые, резвятся
На зимней неразобранной постели.

Земля и небо, церковь, снег и воды,
Три домика, над ними колокольня,
А за забором даль и ширь природы,
Душа глядит — и ей уже не больно.

Ей чудится возвышенная сила
В березах тонких, в очертаньи храма,
И кажется, что всё в себя вместила
Какая-то невидимая рама.

То ль прилетели, то ль во сне приснились —
Постойте, колокольни, не трезвоньте! —
И словно бы нечаянно скрестились
Две веточки на темном горизонте.

* * * * * *

Мелькнет любимое лицо
В последний раз, как бы случайно —
И сделаешься подлецом,
И нет прощенья на прощанье.

И вспомнишь сто восьмой псалом:
Злодея не ведут на плаху —
Проклятье сам наденет он
И подпояшет, как рубаху.

И неожиданно поймешь
Под лампою дневного света,
Что жизнь прожитая есть ложь
И что ты поздно понял это.

* * * * * *

Пусть все рассыпалось на части —
Заройся в осень с головой.
Забудешь хлопоты о счастье —
Услышишь ветер над листвой.

Все кончено. Войди в осенний,
Сквозной, почти прозрачный лес,
Где пятна света, пятна тени
И жизнь протерлась до чудес.

* * * * * *

В темноте, как будто под водою,
Движется какая-то машина.
Путь ее не освещен звездою,
Фонари бросают свет под шины.

Что же нам с тобой теперь осталось —
Нам, стоящим на ночном пороге?
Иероглиф «жэнь», что значит «жалость»:
Две полоски на сырой дороге.

* * * * * *

Запах сирени, и детство, и дождь на балконе,
Скоро обедать, и Тютчев с пятном на странице…
Жизнь перешла через холм — и на западном склоне
Вспять оглянуться впервые уже не боится.

Шины как пахнут отцовского велосипеда
Слышит душа и сквозь толщу земли прозревает…
Прыгает в прыгалки девочка — дочка соседа…
Бабочка смятая из-под сачка вылетает…

Небо в сияющих лужах и мачта из спички…
Я не люблю бледнолицых, я друг краснокожих…
Сосны шумят… Возвращается к счастью привычка —
Нужно лишь вспомнить, на что это было похоже…

* * * * * *

В воздухе, забытом на перроне,
Как окурок пахнущем, сухом,
В золотой заоблачной короне,
В тишине над письменным столом,

На песке нагретом возле моря —
То есть в детстве — вдруг родился звук,
И ни с кем не ссорясь и не споря,
Как кузнечик, выпрыгнул из рук.

* * * * * *

Двадцать первый век еще страшнее,
Только почему-то не больнее
Ощущаешь эту страшноту…

Оттого, что он ненастоящий —
Как дельфин, на берегу лежащий.
Этот век — как кислый вкус во рту.

Покарябай кожу у дельфина —
Как картон она. И вот картина:
Афродита вышла из воды.

Ну признайся, это невозможно…
Подойди, притронься осторожно —
Никого. Лишь пустота и ты.

* * * * * *

Облако тяжелое, резное
Над ковром, сплетенным из травы.
Небо голубое, неживое.
Чуть позвякивает жесть листвы.

Продолжая жесткую картину,
Взгляд стальной отметим у реки.
Ветер упирает иглы в спину,
Пляшут солнца злые огоньки.

Человек, бряцающий кимвалом,
В этой инсталляции живет.
Через ветви смотрит, как в забрало.
Только тем и мягок, что умрет.

* * * * * *

Колеблющаяся занавеска,
Комода темная громада.
Кузнечики стрекочут резко,
Их слышно хорошо из сада.

А на веранде светит солнце,
Луч косо падает на стену.
Стучат в квадратные оконца
Деревьев локти и колена.

А от калитки по тропинке
Идет ко мне навстречу мама.
И рамка на старинном снимке
Мне кажется дверною рамой.

* * * * * *

В неземном изгибе занавески
Вы меня заройте после смерти,
Я сегодня получил повестку
Долгожданную в пустом конверте.

Так прощай же, вечный детский садик,
Узкий шкафчик, мир, пропахший супом,
Солнышко, как маршал на параде,
Салютующее людям-трупам.

В детстве можно лечь спиной на санки
И, поскрипывая, въехать в небо…
Жизнь есть смерть, а именно буханка
Съеденного на морозе хлеба.

* * * * * *

Я проведу рукой
По рощице за рекой,
По темнеющим небесам,
По шелковым волосам,
По величавой горе,
И по шершавой коре,
И по простым словам,
Что не сказал я вам…

* * * * * *

Бугорки, и трещинки, и пятна,
Словно воробьи, слетелись, сели —
И стена вдруг сделалась понятна,
Как понятен снег весной, в апреле —

Человеческий в своем надрыве,
Тающий, изрытый письменами,
Словно крылья бабочки в порыве
Трепетном, наполненном глазами.

* * * * * *

Я живой кораблик из бумаги,
Я плыву по небу голубому,
И бумага не вбирает влаги,
И дорога горняя знакома.

Или вот: одет в сюртук зеленый,
Я кузнечик, от всего свободный,
Стрекотаньем только окрыленный,
К ремеслу иному непригодный.

Я сижу в качалке на крылечке,
Не жалею о прошедшем мимо…
Цепь распалась, и ее колечки
Раскатились и звенят незримо.

Вот так (Эмиграция)

                Отчего да почему
                На глазах слезинки?
                Это просто ничего,
                По любви поминки.
                (Песня)

Вот так. Ну ладно, русская зима.
Я улетаю, милая тюрьма,
Не сосчитав еще твои снежинки.
«Сестра его дворецкого»: вперед
Выходит Дина Дурбин и поет
С акцентом легким: «…по любви поминки».

* * * * * *

Души детских игрушек
Проживают в раю.
Смотрит плюшевый мишка
На хозяйку свою —

Эту зрелую даму,
Что ревет по ночам, —
Водит призрачной лапой
По дрожащим плечам.

Другой Гринёв

Навстречу снегу едет Петр Гринев,
Старинный путь по-сказочному нов.
И степь кругом, и в сердце — пыл и честь,
И нет сомненья, что Россия есть.

Потом — пороша, не видать ни зги,
И кто теперь друзья, и кто враги?
Топор, веревка, Маша, Пугачев...
И вечный снег скрипит: Гринев, Гринев!..

* * * * * *

Дорожки парка, бледные кумиры,
Дворец и дождик, ряска, тень и свет.
Кусты стоят, как сцепленные лиры,
Шагни меж ними — и тебя уж нет.

Не камешек, попавший в твой ботинок, —
Ты сам себе мешал — и вот дела:
Ты все-таки пришел, как некий инок,
В зеленый холод Царского Села.

В Екатерининском парке

Когда тебя уж больше нет,
Ты можешь погулять по парку,
Пройдя с того на этот свет
В Екатерининскую арку,

Заметить золото и сталь,
Почувствовать осенний ветер
И уточкам скормить печаль,
Ненужную на этом свете.

Метаморфоза

Вставая тяжело со стула,
Напрягши мускулы лица,
Сначала двигаюсь сутуло
И понимаю, что в отца

Покойного я превращаюсь
— Не в бабочку, не в птичку, нет! —
И сам с собою препираюсь
На кухне, через тридцать лет.

* * * * * *

Дерево растет корнями вверх.
Человек летает, а не ходит.
Долгий путь от дома не уводит.
Включишь лампу — видишь: свет померк.

Не собой любуется Нарцисс.
Минотавр и мухи не обидит.
Кто глаза закроет, тот увидит.
Птица воспаряет в землю, вниз.

* * * * * *

Закрыв глаза, я вижу стену
Примерно в метре от меня,
На ней я наблюдаю смену
Картин, не видных в свете дня.

И — удивительное дело —
Я бесконечно счастлив тем,
Что жизнь дневная пролетела,
Не зацепив меня ничем.

Дурацкое

Поезд на самом деле остановился
Там, где он должен был остановиться.
Вот и билет у меня настоящий,
И проводница мне улыбнулась.

Постук колес наконец прекратился,
Только я медлю с подножки спуститься,
Ибо неведом мне путь предстоящий...
И проводница мне улыбнулась.

Осенняя считалочка

Что висело, то упало,
Что стучало, перестало,
Что светило, потемнело,
Что свистело, онемело,

А потом перевернулось,
Отразившись в глади водной,
Потянулось и очнулось
В тишине, от тел свободной.

Вечером (читая Плотина)

Скатился карандаш с стола,
И неохота поднимать...
Наверное, уже пора
Зашторивать и свет включать.

А может быть, что со двора
Душе уже идти пора —
Идти домой в ночную тьму...
Одной идти — и к Одному.

Воспоминание о детском садике

Темно, зима, трамвай, дорога,
Глаза слипаются еще,
В душе туман, тоска, тревога,
Заходим, пахнет уж борщом.

Вот узкий шкафчик, тапки-тряпки,
Рисуем башню и звезду.
Прогулка. Дворик. Наши бабки
В углу болтают. Я просту-

жен, дома, и лежу в постели
Весь день, и дома никого!
Ах, неужели в самом деле
Земное счастье таково?

* * * * * *

Вот молодость, вот промежуток,
Вот старость... Но что это мне?
Нет смысла в мелькании суток
И в ходе часов на стене —

И кажется подлинным раем
Останкинский дворик зимой,
Где, сделав уроки, гуляем,
Пока не позвали домой.

* * * * * *

Когда придержит вдруг коней
В июльском небе Феб лучистый,
Я вижу землю — и под ней
Плутона околоток мглистый.

Я вижу зимний небосвод
Сквозь зеленеющее лето —
И милых теней хоровод,
И темную основу света.

Созвучия

Дайте яблоко — любви,
Ненависти дайте — сети,
Дайте горю — корабли,
Море и попутный ветер.

Дайте счастью — частный дом
И участливое чувство...
А меня (певца) винцом
Угостите за искусство.

Снежная маска

Налепленная маска ледяная
На дерево корявое в снегу
Улыбкою от края и до края
Меня встречает в парке на бегу.

Перебирая палками, я мимо
Скольжу и все же вижу пред собой,
Что жизнь моя той рожицей хранима —
Случайной, снежной, нежной и живой.

* * * * * *

                Свете тихий...

Прозрачный вечер, тихий сад.
Дом в глубине, к нему аллея.
Стоят, как годы, липы в ряд —
Идешь к нему, вот он белеет

И светит солнечным окном
Закатным, дверь уж отворилась...
Заходишь. Хлебом и вином
Тебя встречают. Дверь закрылась.

Фонтан "Богиня ночи" в Гурзуфе

                Древо смерти, двери сна,
                Кипарис вечнозеленый...
               
Прикоснувшись к кипарису,
Пламя темное погладив
И с душой своей не сладив,
В детство я оформлю визу —

Устремлюсь, зажмурив очи,
В парк гурзуфский, где, робея,
Побреду к Богине ночи,
И к Эроту, и к Морфею.

Конец поэзии

Когда последняя вдруг грянула война,
Слова рассыпались, что были в сочетаньи.
И Муза русская все стерла имена
       И удалилася в молчаньи.

март 2022 года

Ангел и война

Двери рая. Ангел. Ветер.
Трупы. Линии руин.
В темноте один лишь светел.
В шуме он молчит один.

А потом, расправив крылья,
Возвращается домой,
Затворяя без усилья
Двери рая за собой.

* * * * * *

И вновь Давид и Голиаф —
Что будет дальше, неизвестно:
Падет ли, кто напал бесчестно,
И устоит ли тот, кто прав?

Рука проверила пращу,
Нога слегка вперед ступила...
В плече откуда эта сила?
Чей голос вдруг сказал: «Отмщу»?

май 2022 года

Старая фотография

Ты привык к картинке на экране:
       Озеро, трава и птица,
Словно это у тебя в кармане
       И не может измениться.

Но на самом деле изменилось
       За почти уж четверть века,
И осталась лишь картинка — милость,
       Без которой ты — калека.

* * * * * *

То ли медленно я засыпаю,
То ли в темном лесу утопаю,
Головою листву раздвигаю,
Сквозь зеленую жизнь умираю.

Ничего не осталось чужого,
Всё — мое. Не осталось больного —
Равнодушного, злого, пустого —
Ничего, кроме слова живого.

Славный сон

Я во сне гулял со львом —
Молодым, приятным зверем.
Все, кто видел наш тандем,
Сторонились и немели.

Было мне не по себе,
Как внезапно он явился,
Гладкой шкурою к руке
Вдруг, оскалясь, прикоснулся.

Но потом я понял: друг
Так зовет меня в дорогу,
Чтоб тоску сменить я смог
На испуг веселый — словом,

Мы идем вдвоем — и он
Вдруг пошел на задних лапах
Рядом, рядом! Как я рад,
Затрудняюсь передать вам.

* * * * * *

Ну, что ни говори, а вот буханка,
Которую монахини пекли:
Она тяжелая, как ком земли,
Не то что эта пухлая обманка,

Какую купишь нынче. Черный хлеб —
Шершавый, как язык или как пламень,
Густой, как море, темный, словно склеп,
Надежный и живой, как теплый камень.


Рецензии
ИНТЕРЕСНО!НЕОЖИДАННО!НРАВИТСЯ!....СПАСИБО!

Татьяна Теплинская   17.06.2022 13:00     Заявить о нарушении
Спасибо Вам за отзыв!

Илья Франк   20.06.2022 12:53   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.