Elyron3

Мой последний приют далек.
Резво лошади рвутся в гору.
Но отсчитан уже мне срок
Тонкой палочкой по забору.
И морщинистый, прелый урод
В руки песни мои берет.
Хоть и думаю: это бред:
Эта немощь больного старца,
Этот рот, будто жуткий карцер,
Где стоит лишь один табурет, -
Только время не обмануть,
Все по-своему время иначит.
И пускай обошел удачу,
Но от смерти не увильнуть.
Завтра утром открою ящик.
В нем письмо. И прочту:
"Почил.
Нынче ночью.
Свою мечту
Никогда уже он не обрящет."
Завывает огонь в печи,
Чуть шевелятся кирпичи -
Пламя их привело в движенье,
Порожденное времени жженьем.
Дни горят будто степь в сухую
Пору жизни.
Бывает, знаешь,
Вот такая пора:
Вдруг марежь,
Мрежь,
Иль как ее не зови,
Это жуткое визави
Наступает,
И хрупает корка
Незадачливого пригорка.
И тогда двухметровая норка,
Что не рядится ни в меха,
Ни зубов, ни когтей не ностит,
Примет ласково потроха.
Норка - яма, куда нас бросят
Нынче вечером.
Видишь? - гроб.
Ты лежишь.
Земляной сугроб
Надувают уже лопатой.
А ведь, помнишь? -
С тобой когда-то
Были ласковы.
Гладил даму.
Пил коньяк.
Сочинял стихи.
Делал глупости и грехи,
Продолжая труды Адама.
Где он, пращур?
Прищур бессилен
В Абиссинии иль в Севильи,
Или в Гоби найти то место,
Где лежит его первое тесто.
Мокнет почва. Дожди щекочат
Бесконечность последних кочек.
Тех, с которых уже не скажешь:
"Я люблю." - Или: "Дайте водки!"
"Кто последний?" - "За чем стоите?"
Здесь - нашествие в землю кротких
Жизнь прошедших,
Кто по наитию,
Кто по правилам общежития,
По трудам, завещаниям классиков,
Или просто: ловя карасиков,
Белых бабочек, юных дев.
Тех, кто правила только учит,
Заклинаю: покуда кучей
Вас не скрыли от непогоды,
От росы, от дождя и снега, -
Затвердите: такая нега
Видеть солнце, сморкнув в платок,
Брать билеты на Дальний Восток,
Отпускать, не убив, таракана
Иль стоять у прокатного стана,
Вспоминая девичий стан.
Но на этом я пока сойду со стула.
Я ведь мал еще, и трудно дотянуться
Мне до времени, где буду я сутулым,
Очень сумрачным и желчным, словно
Сулла,
Дожевав огрызок жизни нашей куцый.

;;;

По каплям небо. Амаретто.
Наполнила бокалы ночь.
Плывут покатые планеты
и ты как звездочка, точь-в-точь.

Звенит луны бокал хрустальный,
пугая сонных сторожей,
как будто выброшен из спальни
жильцами верхних этажей.

;;;

Отошла рабочая платформа,
Отплыла в сторонку кабель-штанга.
Взрыв. Огонь и дым. И мысль пронзила:
"Неужели есть внутри живые?"

;;;



Костюмчик теплый и немаркий.
В кабине - маленький пилот.
Как на почтовой синей марке
Взмывает в небо самолет.

Герой советский, безупречный,
Гость "Новогодних огоньков",
Одним движением калечит
Громады белых облаков.

И задрожат капиталисты -
Сабина, Джессика, Мишель, -
Когда ракету с диким свистом
Наш друг впечатает в мишень.

Когда пилот в тенистом парке
С большим мороженым вдвоем,
То женщины сгорают жарким
Веселым плотским огоньком.

Когда судьба к родным пенатам
Загонит бравого солдата, -
Супруга с каменным бедром
Навстречу с мусорным ведром.

;;;



...в плаще болоньем
в желто-синий
троллейбус
и везет торшер,
и вспоминает,
как в титане
горел капроновый чулок:

расплавился
и черной жижей
блестел среди передовиц,
и Терешкова улыбалась
как саламандра из огня.

Весна.
Собаки двухголовы.
Роняет штангу Жаботинский.
Плисецкая руками плещет
и в Ассуане строят ГЭС.

Сосед - ответственный работник:
пальто двубортное из драпа,
перчатки черные из замши,
каракулевый воротник.

И у нее одна забота:
как бы не встретиться с соседом,
когда по лестнице с торшером
поднимется на свой этаж.

* * *

Серый гул по переулку.
Булка
с надкушенным краем
упала на асфальт.
Некто обронил свою совесть.
Она упала, солнечно сверкая,
и вот ее втоптaли в пыль.
Идет человек, горбясь,
опустивши голову долУ.
Он думает о двойках сына,
о нервной очереди магазина,
о юности, о мыле, о любви.

Шарахнулся трамвайный звон
в сторону от сирены неотложки.
Чья-то жизнь, как пустой вагон,
пронеслась,
затворив все двери,
подобрав подножки.

А в это время
музы тихо пели,
на кухнях гениев
кастрюлями гремя.
И день прошел,
холодные постели
прикрыла
беспокойства
простыня.

;;;



Я сыграю тебе на гитаре.
Ты споешь мне и, может быть,
спляшешь.
До сих пор ты стоишь в Кандагаре
и рукой мне отчетливо машешь.

Ты нашла меня. Как? Я не знаю.
Горстку пепла средь желтой пустыни,
где трава прорастала над нами,
молодыми и холостыми.

Тяжело мое бедное тело
И местами не держится мясо,
Но душа отлетать не хотела
Молодого безусого аса.

Ты мне пела, а струны звенели,
военврач улыбался небритый,
вспоминали березы и ели,
да еще поминали убитых.

Не сыграю тебе на гитаре.
Не споешь ты мне больше, не
спляшешь.
До сих пор ты стоишь в Кандагаре
и рукой мне отчетливо машешь.

;;;




О, как давно не писал тебе, осень, я
писем!
Не было времени, занят был слишком
собой.
Пахнет твой ветер, с охапками
сброшенных листьев,
Всем, чем мы пОжили летом,
родившись весной.

Осень одернет движеньем девчoночьим
платье
Красное, белое, серое, - ну и обновка!
Выйду к тебе я, навстречу щемящим
объятьям.
Ты отняла мое сердце, шальная
воровка.

Как же ты, осень, в коротком и
пестреньком платье?
Скоро зима, ты замерзнешь и замертво
сляжешь.
Сельская цероковь свои поднимает
распятья
Там, где в лесу ты, безумная девочка,
пляшешь.

Тяжкой зимой я надену овечию шкуру,
Выйду в мороз, - ночью, днем, - не
имеет значенья.
И помянЕм тебя, рыжую светлую дуру,
Я и мороз, да холодные эти растенья.

;;;

Осень. Ненастье. И дождик стучится
Мокрыми пальцами в наше окно.
Холодны, пасмурны встречные лица.
Сумерки ранние. Стало темно.

Зябкая влажность крадется по телу.
Люди спешат от дождя по домам.
Поздний прохожий глядит ошалело.
Ветер разбойно свистит по углам.

Улица наша сквозь влажные стекла
Кажется пестрым ползучим ужом.
В мокром асфальте неясно и блекло
Пятнами окон наш дом отражен.

Мерно урчит полный чайник на плитке
Будто изнеженный дремлющий кот.
Донце железное в пламени прытком
Словно кораблик по морю плывет.

Вечер. Вдвоем мы. И осень как будто
Нас позабыла. Забыли и мы
Ветер и дождь, часы и минуты.
Осень. Ненастье. Дыхание тьмы.

;;;

Береза. Каждый лист ее отделен.
Отчетлив каждой ветки ломкий жест.
За нею - лес. Он зелен как смертелен.
Звенит его оплавленная жесть.

В траве сидят кикиморы и бесы,
Разбросаны пустые пузыри.
Я в лес входил не сознавая веса,
Избыточности прожитой зари.

В лесу прохладны сумерки полудня,
Упругая разобранность теней.
Дрожат громады голубого студня
И колкие сплетения ветвей.

Я налегке. Из прошлых амуниций
Лишь острый нож в горячем кулаке.
И запахи акразий и пециций
Расскажут о грибном моем враге.

Он не таится. Неподвижны лица,
Но головы холодные растут.
В подметки - дай им Бог не отвалиться! -
Мицелии голодные скребут.

Вот красное в траве. Шурую колом.
Сейчас я срежу гадкого сморчка!
Но звякает. И надпись "Coca cola".
И липким перепачкана рука.

Запоминаю здешнее коварство.
И вот уже я опытный боец.
И содрогается грибное царство:
Дрожат тела, лишенные сердец.

Но в черной чаще настигает полночь
И падает изношенный клинок.
И сливы дикой поспевает помощь,
И сам собой сплетается венок.

И жгучие отброшены вопросы,
И горсть земли летит мне прямо в грусть.
Как добрый пес прохладным мокрым носом
Уткнулся в руку мне муругий груздь.

;;;



Меж землею и веками
С поседевшими стихами
Был сокрыт Розеттский камень,
Тяжким временем храним.
Прах людей лежал над ним.

Годы шаткие ветшали.
Дамы пышные блистали,
Но их платья все же стали
Зыбкой ветошью и сном,
И лишь тлен их был весом.

В тесной клетке строк умерших
Время выедало бреши,
И для конных и для пеших
Путь вился в один конец:
Лишь родился - уж мертвец.

И синицы разлетались
Из летка тяжелой стали,
Бесконечную усталость
Разносили по мирам.
Заростали язвы ран.

Позабыт сует мелькавших
Тяжкий холм. И сизый кашель
Бога смертного. И сажа
Пекших хлеб печей. И труб
Кирпичи распались вдруг

И осыпались листвою
Среди пепла пестрым роем.
Кто судьбу твою откроет,
Ты, пришлец из тьмы веков
В тяжком бремени оков?

В лоне Франции далекой
Крик младенческий из легких.
И священник вывел строки
Старой немощной рукой:
"Шампольон крещен был мной."

Шампольон розовощекий
В мир открыл две узких щелки
И наполнил вечным соком
Развивающийся мозг:
Не жалел учитель розг.

А солдат-завоеватель
Пыль веков и прах лопатил,
Соль несли потоки капель
Пота по щетине щек.
И лишь случай, не расчет,

Так направил штык лопаты
В чрево пыльного оклада,
Что рука нашла солдата
Плоский розовый живот
Камня толстого. И вот

Глыбу вынесли наружу
Пота горького. И ужас
Свел в морщины камня лоб.
А солдат ножом поскреб
Эту розовую плоскость.

Разбросав ногами кости,
Не скрывая лютой злости,
Он чертей теперь поносит,
Что не выкопал алмаз
Иль хотя бы древний таз,

Чтоб продать сей клад презренный
И войти в родные стены
Деревушки, что у Сены
Живописно разлеглась,
Как богатый русский князь.

"Камни древние Розетты
Не дадут одеть Козетту.
Взять бы, да плитою этой
В плешь Египту запустить!" -
Вновь он начал землю рыть.

Трехязычными стихами
Испещрен угрюмый камень,
Но не стоит денег память
Даже сумрачных веков
В лавке мяса и носков.

"Шампольон, что за причина?
Стой, опомнись, дурачина,
Ты без денег и без чина,
Занялся же пустяком -
Камня мертвым языком.

Это - тлен. Займись устройством
Ты судьбы своей. И бойся
Пустяков и вражьих козней,
И по верному пути
Твердо, как и все, иди!"

Шампольон стихи немые
Отделил от мертвой пыли,
И они века отмыли,
Время голос обрело,
Мудрым умникам назло.

Время все ж неумолимо,
И года проходят мимо,
Гнутся, будто руки мима,
И уходят без следа
В царство холода и льда.

Шампольон в годовороте
Канул, и другой породе,
Той, что вновь стадами бродит,
Место все же уступил,
Погрузившись в зыбкий ил.

;;;



Ночь над миром. Луна над волной.
Лодка легкая в лунной дорожке.
Где ты, друг мой? Плыву за тобой,
Дни сдувая серебряной крошкой.

Подо мною шумит океан,
Море юности весело плещет.
Я мечтами о будущем пьян.
Моя лодка крепка и без трещин.

Слышу голос твой в плеске волны,
Образ твой над серебряным морем.
Дни мои сладкой думы полны,
Пенью ветра я весело вторю.

Где же свидеться нам суждено?
И когда наши встретятся волны?
Но пока только знаю одно:
Будут дни наши радости полны.

И когда заштормит океан,
Мглой свинцовой нас небо придавит, -
Рассмешит нас любой ураган,
Встанем крепкими мы берегами.

;;;



- Дай, я тебя подержу!
- Не удержишь!
- Удержу.
- Тогда раздавишь!
- Я буду осторожен.
И вот я беру в руки нежное, но
сильное тельце. Оно и горячее и
холодное. Легкое и тяжелое. Гладкое и
шершавое. Мягкое и жесткое. Я
пытаюсь понять, какое же оно на
самом деле? Начинаю ощупывать.
Тельце вздрагивает. Пальцы мои
рефлекторно сжимаются сильнее. И
оно просачивается сквозь пальцы как
вода и возносится как дым. Откуда-то
сверху я слышу: "Ну вот. И ты не
удержал..."

;;;

Вдоль целлулоидного парка,
вдоль станиолевых деревьев
брела нечесанная Парка
в наряде страусовых перьев.
На тонкой шее - ожерелье,
в руках - кривые причиндалы:
расчески, ножницы, лекала,
тиски, бруски и склянки клея.
Навстречу граждане валили,
кто с чемоданом, кто с авоськой,
пешком, верхом, в автомобиле,
валили толчеей громоздкой.
И каждый, кто валил отдельно,
подобен был толпе плывущей,
и каждый медленно бредущий
струился сероватой тенью.
Повсюду пиво было пенным,
повсюду музыка звучала,
но все стихало постепенно
и все стекало сквозь лекала.

;;;



Я пролил кровь в стерильную
пробирку.
Чтоб не свернулась, взял на
глюгицире.
Плеснул слегка гемолизным
раствором.
И лопнули твои эритроциты.

Соленым будто слезы физраствором
Промыл два раза ядерные клетки,
На быстрой центрифуге осадил.

Ресуспендировал осадок в STE,
Развел прозрачным пенным эс-дэ-эсом
И ввел в раствор протеиназу Ка.

Пробирку бросил на ночь в термостат,
А сам домой отправился, где ужин
И где ждала согретая постель.

Наутро отфенолил эту чачу
И осадил холодным этанолом
Твои льняные нити ДНК.

Кто мне прочтет? Конечно,
Мирзабеков!
И вот я снес пробирку в ИМБ,
И вот держу в руках твой полный
сиквенс.
О, как прекрасно сложен твой геном!

Гудел всю ночь мой мощный
инкубатор,
Густым созвездьем лампочки блистали
И точный таймер мерно стрекотал.

На выщербленном кафельном полу
Наутро я лежал в изнеможеньи
И ножка стройная через меня
перешагнула.
О, как победно хрустнули очки!

;;;

Зачем же так? В лицо мои мимозы.
Хватило б мне и половины дозы.
Опять сидеть всю ночь мне на
ступенях,
Чернильные размазывая тени.
А утром, перепачканный в известке,
Отправлюсь прочь, угрюмый и
громоздкий.
Вновь занавес. А во втором явленьи
Нарву тебе я целый куст сирени

;;;

Как одиноки эти твари
Густой насиженности мест.
О, как они теряют вес,
Когда коптят их или жарят!
Когда кулак тревожит скулы,
Они податливо сутулы.
Как дети, радостно резвятся,
Когда над сладостью роятся.
Когда их кто-нибудь прихлопнет,
То место лишь слегка намокнет

;;;

Небрежно. Приподняв вуаль.
В ответ - неловкое движенье.
И в полумраке входят в зал.
Скользят и кружат по паркету.
В корзинах - барственные розы.
В перчатках - царственные руки.
На улице - холодный вечер.
На улице - мороз и звезды.
И запоздалое авто.

;;;



Ребристая поверхность плеса.
Струится теплая река.
А на поверхности утеса
Стоит палатка рыбака.
А сам рыбак в воде по пояс,
Вцепился в удочку свою.
А лески тонкий хлесткий волос
Шерстит подводную семью.
Уже родитель на кукане
Таращит в ужасе глаза,
Его супруга без дыханья,
А также дочка-егоза.
Крючок безжалостный и острый,
Но черви сладкие манят,
А клев такой, что очень просто
Таскать доверчивых рыбят.

;;;

Брови тонкие, косы вразлет.
Ноги в танце несет и несет.
Руки белые помнят о зимах,
А глаза - о зеленых озимых.
Школьный вечер. Заполненный зал.
Резво скачат цеплячие ноги.
А с портретов, угрюмые, строгие,
Бородато глядят образа.

;;;

От Гринвича и до колен,
От полюса до сладострастья,
О чем все думаешь, Делен,
Когда рождаются ненастья?
Приду к тебе погожим днем,
А ты все те же кости гложешь, -
Напрасно думаешь о нем
И тень бесплотную тревожишь.
Взгляни: моя краснее кровь,
И тело не пошло коростой.
Красавица, не прикословь.
Открой окно, ведь это просто!

;;;

Дремлет вечер. Ночь подходит.
Сизый сумрак петли вьет.
На горбатом небосводе
Лунный свет окрасил лед.

Теплый воздух ветром плещет,
Волны бродят по лесам.
Вечер скрадывает вещи,
Подступая к небесам.

Ты сидишь, поджав колени,
Смотришь долго в темноту.
Слышишь, день прошел весенний? -
Вслед за ним и я уйду.

Лето высушит все слезы,
Осень вымоет следы,
А когда придут морозы,
Сгладят грусть седые льды.

Только тихий этот вечер
Будет плыть в мерцаньи звезд,
Будто он один лишь вечен,
А не слезы и мороз.

;;;



От стола - подожди! - голова
Вдруг поднимется, тучи огромнее.
И летят во все стороны волосы.
А рука небосвода касается.
А спина проплывает над городом.
И торчат возмущенно прохожие
Как булавки в суровой материи.
Каблуками в асфальт они воткнуты.

* * *

Лечь в холодную воду и плыть.
Ни рукой не хочу шевелить.
Ни ногой не хочу шевелить.
Просто плыть и журчать, как река,
подмывая свои берега.
Надо мной поплывут облака.
Станет тело волнистым слегка.
И среди зажурчавших волос
быстрой рыбой наполнится плес.

;;;

Октябрь. Осень. Белый лист бумаги.
А дни уже короче и мрачней.
Инфаркты стали чаще. Гуще флаги.
Шагают по брусчатке в четком шаге
Охранники почивших палачей.
Часы идут. Кукушка ждет минуты
Холодной нахлебаться темноты.
Взбесившиеся символы уюта,
Поют любовь под окнами коты.
А город в ватнике промоклом.
И нет людей. И Бога нет.
Скоро я на влажных стеклах
Пальцем выведу рассвет.

;;;

Над высокой горой колоколенка,
а под горкою катит Ока,
подле церкви скамейка в задоринках
и черемухой пахнет рука
светлой девушки в платьице ситцевом.
В этом городе майских жуков
теплый вечер плывет над ресницами
и течет молоко облаков.
Отторочена розовым бархатом
за рекою полоска небес
и широкие двери распахнуты
в самый темный и сказочный лес.
Легкий ветер струится над ивами,
в новых гнездах теснятся грачи
и свершается жизнь справедливая,
но короткая - хоть закричи.