Elyron2

Откуда ты, мне неизвестно,
я сам приблудный человек.
Живу с поправками на местность,
на скорость ветра, возраст, век.

Как из небытия ввалилась
на мой веселый огонек
и сразу что-то задымилось,
и жарче пышет камелек.

Легла. Я снял твои сапожки
из красного сафьяна. Пот
твоей изношенной одежки
не выдержал мой бедный кот,

он скрылся в нише под диваном,
метнулся в черный тот провал.
Пока ты отмокала в ванной
я стол на кухне накрывал.

Что было ночью, скажет кошка,
когда придет для песен срок.
Чтоб ты продлилась хоть немножко,
я кожу лягушачью сжег.

Но лишь рассвет прокрался блеклый,
ты, вся еще навеселе,
с размаху вышибла все стекла
и улетела на метле.

* * *

Она живет на дне колодца,
но в руки запросто дается.

Глаза печальные слезятся,
не сразу я решаюсь взятся.

Ногами стройными сучит,
а сердце бешенно стучит.

И холодна она, и ржава,
принцесса сумрачная - жаба.



;;;

Загулял. Опрокинулось небо.
И напрасно визжат тормоза.
Моя быль продолжается в небыль,
Как в траву перейдут волоса.

Подошла к моему изголовью.
На ходу посмотрев: "Хороша!" -
Через хмурые дуги надбровий
Ускользнула шальная душа.

;;;

Садятся в пластик давленный,
хрустят трухой макдональдса,
а дождик сходит каплями
на город - сверху донизу.

На лед витрины вцвеченной -
полет листвы припадочной
и запах человечины
доносится загадочный.

Она - лишь плащик тоненький.
Он - лишь прикосновение.
И спрыснутое тоником
осеннее мгновение.

;;;

В толпе, в молве, в надсаде гущи,
в досадном мОроке горений,
растеньем, на ветру растущим,
зажгу костер стихотворений,
войду в тяжелый сумрак ночи
началом светлым легкой дымки,
пророк прозревший пророкочет
о быстром беге невидимки;
и там, где плещутся наяды,
сверкая свежей чешуею,
упьюсь навек смертельным ядом,
украдкой прОлитым тобою.



;;;

еленым флагом тополей
шумит тенистая аллея
и я шепчу себе: "Скорей,
чуть задержусь - и не успею!"

Скрипит под каблуком песок
и ветер круче руки крутит,
и я, как слабый лепесток,
я разорвусь сегодня грудью.

Приду, букетом упаду
тебе на теплые колени,
под запах яблоней в саду
рассыплюсь, разметая тени.

Но скажешь ты: "Прошла весна",
и, отряхнув цветы букета,
уйдешь, пьянея без вина,
в чертог безоблачного лета.



;;;

Звезды влажные отжимают кончики.
Мне до звезд ближе, чем до твоей руки.
Побежали по земле маленькие вагончики,
засверкали желтенькие огоньки.

;;;




Взмывает грусть на крылях чистых песен,
вздымает грудь полночный океан.
Бреду один, тебе не интересен,
но лишь тобой заворожен и пьян.

Мелькают дни былинками вдоль тропок,
Была ли ночь? Иль просто липкий мрак.
Поймешь меня - я стану нежeн и кроток.
А не поймешь - осыплюсь, словно мак.

Я облечу, покрыв собой все тропы,
чтоб ты могла пройтись как по ковру,
спеша в объятья пошлого укропа,
отбросив прошлое в объятия костру.

И алый мак, под звуки чистых песен,
не зная зла, в тоске своей не нов,
в любви своей тебе не интересен,
уйдет один в лохмотьях старых снов.

;;;



Набросит лес пиджак неглаженный,
ель ниже над рекой ссутулится,
когда закат - мясной поклажею -
померкнeт на исходе улицы,

и сень раскрошенного зарева,
болтанка маковых обломков,
погаснет солнечное варево,
качнувшись на ручонках тонких.

И мы с тобой в ночи останемся,
в шатре, на пол-земли наброшенном,
качнувшись матовостью завязи
в полях нехоженых, некошеных.

Под сенью звездного мерцания
мы повторим изгибы месяца
и будем вечное касание,
покуда утро не рассветится.

;;;



Белый сок
из подрубленных
розовых
глянцевых
ног.
Голова
запрокинута -
скрип!-
снова скрипнул
диванчик.
Ковыряет
в носу
прежде милый
застенчивый
мальчик
и лежит
на подушке
твоя
голова -
одуванчик.
Так сегодня
и завтра,
и прежде -
всемирный
процесс.
Голова
и подушка.
Трехкомнатный рай.
Райсобес.
И уже выносить.
Занавешивать
зеркало
тканью.
Все слабее
мельканье.
Все отчетливей
холод
небес.

;;;

У тебя вся дверь в железе,
а в окне - стеклопакет.
Как же ангелы пролезли
в твой стерильный кабинет?
Как сидят они картинно!
Пьют из блюдец жаркий чай.
Для тебя уже рутина
эти взгляды невзначай.
Эти взгляды так невинны,
эти помыслы чисты.
И рога у всех не длинны.
И обрублены хвосты.

;;;

Степь. Я маленький и легкий.
Я иду, ступая в пыль.
А в степи пищат полевки,
А в степи шуршит ковыль.

Возле норок байбаками
В поле суслики свистят.
Жаркий воздух под руками
Словно липкий виноград.

Пролетели две трещотки -
Белый мел и чернь сорок.
Мак качнулся краснощекий
Там, где спрятался зверок.

Астраханские арбузы
На арбе везет мужик.
Он - кореец толстопузый,
К кореяночке приник.

Льнет вьюнок к льняному злаку.
Льнет к речушке краснотал.
Льнет к хозяину собака.
Небо. Степь. Жара. Кристалл.

;;;



Озеро было карстовым.
Просто - дыра в земле.
Здесь я неделю царствовал.
Рыба пеклась в зoле.

Рыжие черемисочки
С запaхом клейким кедра
Жаркой малины в мисочке
Мне подносили щедро.

Там, где под горкою реже
Селится ельник колкий,
Шел я тропой медвежей,
Вверя судьбу двустволке.

И, опуская руки
В быстрые перекаты,
Я серебром упругим
Делался вмиг богатым.

;;;



Так и живу на свете пацифистом.
Пока в твоем бокальчике кларет,
пока не грянул неизбежный выстрел, -
ем вишни и гляжу на пистолет.

* * *

Наш старый дом сильнее непогоды.
Когда за окнами холодный ветер
свищет,
кладу в камин смолистое полено
и ярче освещается жилище,
и сразу проясняются портреты:
красавицы с печальными глазами,
мужчины в золоченых эполетах...

* * *

Миллениум назад мой предок древний
носил на голове рогатый шлем.
Из всех искусств - при множестве
умений! -
предпочитал владенье топором.

Иные рубят вяло или криво.
Мой предок Карл умел рубить
красиво.

Не тот он Карл, кораллы что украл,
хотя и он любил не мало Клар
во дни, когда и не было кларнета.
И, утвердив развитие сюжета,
пройдя толпой по проторенным тропам,
его наследники любили пол-Европы:
британских озорных островитянок,
больших и жарких , словно печь
зимой, голландок,
любили немок (сладок цукеркухен!)
и в Польше, заводя себе коханок,
цветы несли худышке и толстухе
и знали толк и в зрелости, и в девстве.

О, Господи! Да не прервется нить,
коль русских девушек мне довелось
любить!

Куда спокойней в Датском
Королевстве.

;;;



Ты была белой,
белой,
белой,
белой среди черного леса,
среди корявых,
бессмысленных жестов.
Такой ты вошла в меня,
в мою жизнь:
ослепительной белой молнией -
до сих пор ты пахнешь озоном! -
с зелеными глазами,
с густыми, в рыжину, волосами
(с побежалостью: эти огоньки,
как они струятся! - желтые, синие,
красныe).
Я брал тебя в руки,
неловкие и горячие.
Оттого эти черные пятна.
Ты теперь похожа на березу.
Возможно, это красиво.
Но мы с тобой знаем,
как дались тебе эти ожоги.

;;;



На Шаболовке ночью тишина.
Чулок ажурный почерневшей башни
поставлен вертикально той ногой,
которой ты могла бы сбросить звезды,
когда б не смог и эти облака,
чем слабую чахоточную грудь
прикрыл рассыпчатый позеленевший
город.

Иду в огни. Стеклянный переплет
заполнен музыкой и женщинами ночи.
В трактире - пиво Tuborg и лосось.
Шашлык лежит ужом на синем блюде.
Ты лижешь шарик сладкого мороза
и зонтик кукольный слегка
приоткрываешь,
ласкаешь словно бабочку его.

Двенадцать. В переулке Духовском
покойники выходят на прогулку.

;;;



За окнами осенний жесткий дождь
Холодную по стеклам гонит воду.
А в комнате и сухо, и тепло,
Как и должно быть в мерзкую погоду.
И я дышу на хрупкое стекло,
И я гляжу на быстрые разводы, -
Земли размокшей малолетний вождь.
Мой старший брат за письменным
столом
Раскрашивает контурные карты.
Соседний дом мне кажется слоном,
Ступающим по улицам Джакарты.
На толстой ветке жирный Пиночет
В одежде блеклой тусклого портрета.
А за стеною зажигают свет,
В соседней комнате отец шуршит
газетой.
Забрел на север. Как? Не понимаю.
Слон покачнулся, зябок и простужен.
На кухне моя мама, напевая,
Готовит что-то вкусное на ужин.
Меж рамами, насупившись, комар,
Смешная мумия, задумчив и серьезен.
За окнами все движится кошмар,
Все длится, желчегонен и серозен.
И я не знал, что скоро все пройдет:
И дождь, и эта комната, и ужин,
И этот слон, шатаясь, пропадет,
И город будет никому не нужен.
И я достанусь людям незнакомым,
Шершавой точкой старой круговерти,
Задумчивым, застывшим насекомым
Меж рамами рождения и смерти.

;;;

Зоб забит вoробьиный, от стужи
знобит.
Кто-то черной водою сокрыт и забыт.
Забодали стада золотые года.
И ушли в забытьи навсегда в никуда
Годы первых ошибок и первой любви.
Отчирикали снов золотых воробьи.
Слишком много о прошлом осталось
снегов,
Скрыты в свитках сугробов останки
богов.
Белый пух панихид
Над землею летит.
Там, где спит моя молодость, -
Там лампада горит.

;;;

На холодный подоконник
Этой ночью темно-синей
Ты садишься и ладони
Прилагаешь ко стеклу,
И качнув руками город
Слышишь в сумраке звенящем
Как стада стегоцефалов
Вдоль по берегу бредут,
Видишь как на скользкой коже
Желторожими огнями
Присосались как пиявки
Слюдяные мотыльки.
Но и я тебя увижу,
Ты все та же,
В белом платье,
Сочетанье тонких линий,
Тихий плеск ночной волны.

;;;



В портфеле моего отца растаял
шоколад.
Отец спешил домой. В командировке
Он пробыл бесконечных две недели.
Отец летел, и под его крылом
Густые серебрились облака.
Он ехал на раздолбанной машине,
Густая к небу поднималась пыль.
А лето было безнадежно жарким.
Деревья никли, плавился асфальт.
Отец вошел, и за его спиной
Теснились звезды, солнце и луна,
Пыль Азии, ковыль и подорожник,
Полынь горчила и сладил чабрец,
И шли неторопливые верблюды,
И женщины закутывались в шелк,
Мужчины громко брякали железом,
Кузнечики смешные стрекотали
И квакали веселые лягушки.
Портфель он бросил на пол и в охапку
Схватил своих заждавшихся детей.
О, Господи! И как же мы смеялись,
Разглядывая жирное пятно
На желтой коже пыльного портфеля!
Портфель был брошен далеко на
полку,
И там его на много лет забыли.
Он там лежал, пока не почернел.
А мой отец ушел, не оглянувшись.
И на земле, столь горячо любимой,
продолговатым проступил пятном

;;;



Я Вас искал как грибы,
Разгребая валежник,
Дерн, вековую подстилку,
Унылую сныть,
Спиннингом всхлестывал плес,
Чавкал трясиной,
Вспаривал брюхо оленям,
Заглядывал в дымоход.
Позже пустил под откос
Скорый поезд "Москва-Вашингтон",
Ночью бродил меж вагонов,
Искал среди трупов.
Жарил каштаны, нашед,
И шептпл эти песни
В Ваши прелестные ушки,
Отрезав ножом.

;;;



Холодно. Рушится слабый наст.
Ветрено. Вьюга не зла на нас.
Просто пришло ей время
Явиться на шумный бал
В белом праздничном платье.
Просто она в объятьях
Важного господина -
Зимнего вечера -
Неосторожна, неутомима,
Весела и беспечна.
Если же ты упал,
Стал нарастать сугробом -
Значит, вечер-нахал
Рядом сорвал покровы
Ветреной вьюги.
И вот, двое, возясь в углу
Темного кабинета,
Сбили ближайшую вазу,
Бывшую прежде тобой.
Вьюга взвизгнула: "Ой!
А вдруг нас увитет лето,
Прийдя подобрать осколки?"

;;;

Там, где квакают веселые лягушки, -
Место называется болотом.
Здесь торчат их мокрые макушки
С серебристо-розовым налетом.
Если в той же стонущей грязи
Толстые гуляют караси,
А в траве рыбак не шелохнется, -
Место это озером зовется.

;;;



Я выхожу из дома Пугачева.
Течет Урал и пахнет осетриной.
И я уже на палубе железной,
Hаш пароходик плицами стучит.
И я целую приторные губы,
Избыток сахара мне вспенивает кровь.
Со мной плывет веселая казачка
И свежий ветер платье развевает,
И тело свежее обтянуто упруго.
И белый хлеб мы крошим в две руки
И чайкам быстрым крошево бросаем.
Они кричат. И крыльями своими
Легко по волосам твоим проводят
И орошают каплями речными.
И мы плывем на запад по теченью
И переходим в золотое солнце.
А справа проплывает старый город,
Кресты суровые на кладбище молчат,
Колокола звонят на колокольнях
И красные околыши мелькают;
А справа плещется вовсю Затон
Учужный
И белые теснятся корабли.
Матрос на баке, черный как Чапаев,
Глядит на нас и "Беломор" свой курит,
Лукаво ухмыляется в усы.
И яблони цветут по берегам.
И сладок мне веселый смех девичий.
И нас сопровождает гомон птичий.

;;;

Скоро в память мою
Дней грядущих событья
Свои реки сольют
В один мощный поток.
Эхо будущих вьюг,
Все, чем мог и не быть я,
Лбы мгновений собьют
В угловатый итог.
Битым зеркалом лет
Отразятся сомненья,
Радость сладких побед,
Горечь ранних утрат.
Жизнь срезает на нет
Разудалость весеннюю,
Собирая в букет,
Все, чему я не рад.
Когда время сомнет
Кожу в складки и борозды,
Когда лед наплывет
На землистых висках,
Мне останется брод
В море канувшей прозвезди
К берегам, где живет
Юность в розовых снах.

;;;



Веселый джаз сыграем под сурдинку
И пиво выпьем, и съедим сардинку.
Пойдем глядеть на голую весну, -
Нельзя пускать красавицу одну
И доверять случайному повесе.
А если встретится нам милиционер,
Его шутливо мы в снегу замесим, -
К чему от музыканта ждать манер,
Когда он молод, пьян и очень весел? -
Произнесет унылые вопросы,
Мы сверху побросаем папиросы.
А если нам из "Дома металлургов"
Навстречу выйдут пьяные джазмены,
Схлестнусь с высоким черным
трубачем
И лично буду бить по голове,
Пока она от шеи не отскочит.
Тем временем красавица хохочет,
Повиснув у меня на рукаве.
А завтра снова наш седой
Шатшнайдер,
С ужимкой хитрой злого демиурга,
Ударит в старый желтый барабан,
И мы такой сыграем "Караван",
Что с крыши замертво закапают
вороны.
Потом - "Хороший вечер на Оби",
Фокстротом брызнем из окошек -
"Беби",
Сыграем бодро похоронный марш
И марш веселый пьяных металлургов.
Веселый джаз сыграем под сурдинку
И пиво выпьем, и съедим сардинку.
Пойдем глядеть на голую весну.
Нельзя пускать красавицу одну
И доверять случайному повесе.

;;;



Если грусть моя подождет,
постоит в стороне и покурит
в сероватом плаще по фигуре
площадей
- она любит попроще!-
лебедей,
моих птиц еженощных,
призову.
Пусть трубят мне и кружат
над моей головой.
И вой
(пусть!)
псы поднимут по всем дворам,
бросив кости свои и драки
(потому что без драк собаке
даже мясо не кость).
Я увижу: рябины гроздь
упадет мне на грудь.
Пусть.
И когда понесут в гробу,
пыль поднимут по улице,
знайте - это еще не труп,
просто я смертельно задумался,
просто лебеди так трубят
и рябина красна настолько,
что уж плохо не говорят,
говорят лишь: "А прожил сколько?
И заразен ли был недуг? -
Молодой, а уже под крышкой!
Не сумел совладать с отдышкой,
пыльный воздух был слишком туг!"
Лебедь сверху: "Еще не труп!
И не надо сутулиться."
Будет город дымить из труб,
не всплакнет, но обуглится.
Моя грусть, докурив во след,
плащ одернет - ей все знакомо!-
новых купит себе сигарет,
не дождавшись, уйдет к другому.

;;;



Шалунья. Бритва. Боль моя.
Пилюли проглотил. В начале января.
О, как твои диагнозы верны!
Мне жаль, что я совсем не чувствую
вины.
Да, мне тепло в смирительной рубахе,
Тобою сшитой. А теперь еще носки.
Сижу в дурацкой вязаной папахе.
Да, я уже не чувствую тоски.
Ты обновила весь мой гардероб.
Ем зелень. И особенно укроп.
Живу теперь совсем без
происшествий.
Да, рад, что мы с тобой все время
вместе.
Нет, что ты. Никогда я не сбегу.
И как сбежать? Веревка не позволит.
Я просто позвоню сейчас врагу,
И он меня как борова заколет.

;;;



Раскрытую книгу в саду на скамейке
оставил.
Вчера под холодным дождем она
сильно намокла.
Ты книгу нашла, в теплом доме своем
просушила
И в горнице светлой ее без меня ты
читаешь.

А в доме моем люди в темных
печальных одеждах
Сидят и стоят, лишь один я лежу без
движенья.
А завтра открою глаза, когда вовсе в
покое оставят,
И буду смотреть, как встают надо
мною растенья.

;;;