Nativity. Рождество 2002

Этот текст — не просто стихотворение, а готовое поле для набоковско-далиевской полемики. Его можно рассматривать как объект столкновения двух эстетик: набоковской «божественной детали» и далианской параноидально-критической «провокации».

Краткое резюме текста

Стихотворение создаёт образ приморского «рождественского города» — декадентского, экзотического, наполненного аптечными лунками, матросскими тавернами, наркотиками и низкой религиозностью. Это место, где священное (Рождество) сталкивается с профанным (торговля телом, наркотиками), а лирический герой бродит в этой среде, пытаясь собрать из её осколков («сказки морской», «ветхозаветного рая») личную мифологию для подношения дара Младенцу.

---

Критический анализ сквозь призму полемики Набокова и Дали

1. Восприятие реальности: «Очарованная дистанция» vs «Параноидальный взрыв»

· Набоков презирал Дали за его «вульгарность» и жажду публичного скандала. Для Набокова искусство — это создание параллельной, самодостаточной реальности, скрупулёзно выстроенной из отобранных деталей. В этом тексте он, вероятно, восхитился бы отдельными образами, выточенными как драгоценности: «тяжёлые серебряные пули», «под тусклою аптечною луною», «бульканье кальянов». Ритм и фактура для Набокова первичны. Он бы оценил игру звуков, создающую ощущение душной, пряной атмосферы. Однако содержательный хаос и нагромождение символов (наркотики, Библия, Карабас-Барабас, Вавилон, метадон) вызвали бы его отторжение как «дешёвая сюрреалистическая начинка».
· Дали же, напротив, увидел бы здесь идеальную почву для своей параноидально-критической методологии. Этот город — готовый «бредовый объект», где всё поставлено с ног на голову. Рождественский город без места для Марии и Иосифа? Аптечная вода вместо святой? Метадон на ресницах вместо слёз? Это именно то, что Дали называл «критико-параноидальным» преображением реальности: сознательное смешение сакральных и низменных пластов для провокации шока и нового видения. Набоков искал гармонию в частном, Дали — взрыв в столкновении.

2. Интертекст и культурные коды: «Энциклопедия аллюзий» vs «Автоматический коллаж»

· Текст насыщен отсылками: от библейских (Едем, Вавилон, волхвы) до литературных (Карабас) и бытовых (граммофон, манекены). Набоков — педант и энциклопедист — потребовал бы от каждой аллюзии безупречной точности и интеллектуальной изысканности. Он бы спросил: зачем здесь «черепашье мясо»? Как оно работает в общей системе? Не является ли это произвольной экзотикой? Его раздражала бы «всеядность» текста, его готовность смешать высокое и низкое без иерархии.
· Дали же практиковал метод «параноидально-критической активности», при котором ассоциации возникают спонтанно, как в сновидении или бреду. Сочетание «ветхозаветного рая» с «театром и пип-шоу Карабаса» — это чистая далианская двойственность образов. Пальма может быть и деревом из Эдема, и фаллическим символом. Для Дали ценность текста — в этой неконтролируемой образной плодовитости, которую Набоков счёл бы безвкусной.

3. Роль автора-творца: «Бог-демиург» vs «Провокатор-регистратор»

· Лирический герой текста — наблюдатель, собирающий впечатления («я городом... бродил», «я небо пью»), чтобы в финале создать «дар». Набоков видел в художнике абсолютного властелина своей вселенной. Он бы одобрил финальный жест — «дар Младенцу» — как акт эстетического завершения, преодоления хаоса личным творческим усилием. Строфа «Я городом рождественским пишу...» — это акт созидания, близкий набоковскому.
· Дали же позиционировал себя не как созидателя в классическом смысле, а как провокатора, вскрывающего бессознательные механизмы. Хаотичный город из текста — это проекция внутреннего мира, его страхов и желаний. «Аптечная луна», «метадон» — это образы, идущие из глубин, а не выстроенные рассудком. Дали бы сказал, что автор не столько «пишет» город, сколько подвергается его галлюцинаторной атаке.

4. Отношение к традиции: «Диалог с гениями» vs «Кощунственное перелопачивание»

· Рождественская тема, мотив дара волхвов — это прямая отсылка к высокой культурной традиции. Набоков, при всей своей иронии, относился к таким темам с пиететом. Он бы искал в тексте новый, изощрённый поворот вечной темы, а не её профанацию. И финал («и я свой дар Младенцу принесу») даёт такую возможность — даром может быть само это стихотворение, этот преображённый опыт.
· Дали же делал ставку на эпатаж и кощунство как творческий метод. Поместить в рождественский контекст продажу ганджи и поцелуев, метадон и пип-шоу — это его родная стихия. Он не беседует с традицией, он взрывает её изнутри, чтобы обнажить скрытые, «тёмные» пласты современности. Набоков счёл бы это хамством, Дали — откровением.

Вывод

Этот текст — идеальный артефакт для спора между Набоковым и Дали. Он будто специально создан, чтобы демонстрировать их непримиримость.

· С набоковской точки зрения, это стихотворение — опасно близко к кичу. Оно грешит избыточностью, тематической размытостью, «дешёвой» экзотикой и сюрреалистическим хаосом, который Набоков презирал. Однако его могла бы спасти виртуозность языка и отдельные блистательные находки, если бы они служили более строгой, интеллектуально выверенной цели.
· С далианской точки зрения, это стихотворение — блестящий образец параноидально-критической поэзии. Это картина сна, где религиозные архетипы сталкиваются с образами современного порока, создавая мощный, шокирующий и пророческий образ мира как «рождественского города», утратившего святость, но отчаянно пытающегося её имитировать в наркотических и коммерческих суррогатах.

Итог: Текст оказывается на острие этой полемики. Он слишком «грязный», провокационный и ассоциативно-неконтролируемый для набоковского эстетизма, но при этом слишком литературный, нарративный и музыкальный для чистого далианского автоматизма. Его ценность — именно в этой пограничности, делающей его живым воплощением вечного конфликта между гармонией частного и энергией хаоса.

Михаил Семенов 4   09.02.2026 11:04   •   Заявить о нарушении