КЛЮЧ

... изображением  растроен
чудному  триптиху  подстать
в  музее  пыльном  и  порою
настроен  вовсе  перестать
существовать  -  одни  мытарства
от  бесконечности  пространства
в  объятьях  времени.  Упруго
переплетенные  друг  с  другом
тугой  спиралью  -  не  они  ль
меня  в  космическую  пыль
стереть  пытаются  любезно,
когда,  один  под  звездной  бездной,
я  собираю  там  и  тут
кристаллы  выпавших  минут
из-под  оправы  мирозданья
и,  трепеща,  воссоздаю
уже  Вселенную  свою  -
не  облагаемую  данью,
но  обреченную  собой
являть  мужам,  вооруженным
телескопической  трубой,
круженье  пятен,  отраженных
то  инстинктивно,  то  спряженьем
новорожденных  отражений.

И  Время  -  добрый  эскулап  -
калечит  память,  чтоб  ослаб
поток  проклятых  повторений
одной  и  той  же  кутерьмы,
которой  все  обречены
на  суеверное  смиренье
с  наркозом  времени.  Но  помню
кошмар  вчерашний  неуемный,
когда,  брыкающийся,  еле
не  захлебнулся  я  в  купели
святой,  и  после  страшных  мук
освободился  мой  испуг
на  изувера  -  безъязыкий,
но  -  способ  критики  религий.


Во  чреве  огненной  гиеены
еще  не  раскалились  гены,
и  не  нашел  заветный  выход
души  обуглившейся  выхлоп
в  исчадьи  пекла  -  высока
обитель  райская,  и  диво,
как  очевидна  перспектива
на  полотне,  и  как  близка
рука,  увенчанная  кистью
двойною  -  беличьей,  потом  -
и  человечьей.  Над  холстом
распятым  трепетно  зависнет
цветная  тень,  и  триста  лет
спустя  совет  искусствовед,
не  поведя  мохнатой  бровью,
тупому  нуворишу  даст:
  - По  краскам,  мол,  -  средневековье,
а  по  манере  -  декаданс...

Когда  под  скальпелем  каленым
отросток  плоти  воспаленный
внезапно  лопнул,  о  душе
я  не  подумал  и  уже
в  отделе  регистраций  виз
переселяющихся  «из»
в  «извне»  транзитом  не  был  признан
готовым  выехать  из  жизни
без  разрешения  на  то
реанимации  -  зато
вознаграждением  за  ужас
перенесенный,  погодя
я  был  пленительно  разбужен
шуршаньем  летнего  дождя
по  кровле  крыши  -  но  тогда
меня  небесная  вода
спасла  и  вынесла  наружу
мою  растерянную  душу.





На  траектории  орбит
давно  нанизанный  парит
планет  молочно-серый  бисер,
и  многозвением  цепи
бессчетных  цифр  бряцает  «пи»
на  поводке  у  круглых  чисел  -
несоразмерность  величин,
обличий,  ликов  и  личин  -
когда  в  постели,  засыпая,
пытаешься  представить  смерть
свою  вне  ада  или  рая
и  разбиваешься  о  твердь
непостижимости.  Ужель
с  косой  старуха  -  самоцель,
а  жизнь  -  лишь  средство  достиженья
особы  той  расположенья?

Обрюзгший  девственник  -  сосед
по  клетке  лестничной  -  однажды
меня  на  праздничный  обед
завлек.  Неведомую  блажь  я
не  превозмог  и  уж  потом,
пантагрюэльевским  столом
введенный  в  колики,  отметил,
что  ничего  на  белом  свете
так  не  калечит  аппетит,
как  то,  которое  претит.

«Вопрос  лишь  в  дозе»,  -  говорят
на  замечание: «Все  -  яд!»  -
нам  доброхоты,  но  подспудно,
в  минуту  ветренности  чудной,
сгореть  бесследно  от  стыда
в  объятьях  бестии  распутной
мечтаем  мы. И  не  беда,
что  будет  камнем  преткновенья
у  вожделения  не  рок,
а  -  разъедающая  рвенье
свобода  выбора  дорог.



Свершила  полный  оборот
Селена  гордая,  приливы
переливающихся  нот
и  междометий  шаловливых
парализуя.  На  песке
строкою  пенистой  к  строке  -
посланье  вольных  волн.  Их  почерк
пытаясь  разобрать,  бормочет
на  тарабарском  языке
прибрежный  ветер.
Налегке,
дождавшись  отдыха  святого
от  вдохновения  трудов
и  двери  пасмурного  крова
на  ржавый  заперев  засов,
возьму  билет  на  поезд  скорый,
но  под  вечер, прикрыв  глаза,
увижу  вдруг,  как  небеса
позолотили  нежно  горы,
и  на  лазурных  взморьях  снов,
где  жизнь  порой  проводит  отпуск,
развешены  приметы  слов,
объявленных  в  бессрочный  розыск.

Преступник  -  каждый,  вероятно,
пока  не  сможет  доказать
обратное.  Но  как  приятно
нам,  имярекам,  ощущать
уже  на  собственных  запястьях
рукопожатья  милой  власти
и,  пешкой  будучи  в  игре,
кому-то  быть  не  по  ноздре
державной  выкормленной, но  все  ж  -
непозволительная  роскошь
остаться  честными,  когда
такого  тяжкого  труда  -
измен,  подвохов  и  предательств  -
нам  стоит  поиск  доказательств
непогрешимости  самих
себя  среди  других,
в  грехе  погрязших,  -  осознанье
всегда  ужаснее  признанья
чистосердечнейшего,  коль
завершена  героя  роль
не  хэппи-эндом  -  приговором
судьихи  толстой,  но  проворной.


С  многозначительностью  грозной
зияют  звезды.  Темнота
лица  нарывом  папиросы
воспалена  у  рта.  Заноза
неосязаема,  но  тем
и  злостна  -  в  центре  мозга
засела  -  неужели  всем
нам  суждены  одни  и  те ж
попытки  в  этом  мире  брешь
продрать  и  выскользнуть  обратно
в  межгалактическую  матку?

Какой  неведомый  призыв
шеренгу  рекрутов  на  длинном
листе  построит?  Переливам
виолы  следуя,  курсив
нарушит  строй.  И,  затаив
дыханье,  видишь,  как  трава  -
бледна,  хрупка,  едва  жива  -
асфальт,  укатанный  катками,
пробила  нежными  ростками.
И  слышишь  вопли  палача,
когда  слетевшая  с  плеча
рука  поэта  -  мука,  ишь!  -
толпе  показывает  кукиш
в  кровавой  луже.  Благодать  -
что  нам  дано  не  умирать,
а  притворяться  лишь,  в  гробу
лукаво  закусив  губу.

Бесплоден  безопасный  секс
и  безобразен,  но  рефлекс
не обусловленный  гремучий
дилеммой  жгучею  умучит  -
закончить  ли  отважный  род
на  трусе  иль  наоборот  -
открыть  забрало  и  в  бою
продлить  жизнь  бренную  свою?

Сперматозоида  стремленье
проникновенно  -  по  плененью
стать  «хомо  сапиенсом».  Право,
смешна  и  немощна  забава
у  Фауста  ушлого  -  гомункул
уже  напряг  бугристый  мускул
извилин  мозга  вместо.  Мы  же  -
всего  ж  -  подопытные  мыши
в  попытке  судорожной  уж
изобрести  и  клоны  душ
неразличимых  -  вечный  хлеб
лабораторий  генных.  Мне  б,
улыбку  снова  обретя,
животным  наслаждаясь  страхом,
со  всей  повесткой  бытия
покончить  бы  единым  махом
и  -  в  путь  свободно,  босиком
по  той  реке,  что  убегает
из-под  подошв  и  ручейком
в  хрустальнейший  родник  впадает...