Modus vivendi

… обмолвился  и  ухватить
вспорхнувших  слов  невмочь  уже  мне
едва  мерцающую  нить.
В  апоплексическом  круженьи
приставки,  суффиксы  -  сиречь,
крупицы  нежные  словесных
метеоритов,  нашу  речь
порой  пронзающих  прелестно  -
ушей,  казалось  бы,  ничьих
вовек  не  смогут  потревожить,
как  одинокий  чахлый  чих
Вселенский  вызвать  мор  не  может.

Но  все  же  -  что,  коль  это  тех
случайных  звуков  нынче  живо
и  до  сих  пор  на  свой  огрех
живую  требует  наживу?
Что,  если  каждый  писк  и  всхлип
на  граммпластинку  мирозданья
бороздкой  крохотною  влип
в  подобострастном  ожиданье
того  волшебного  числа
неповторимых  оборотов,
когда  послушная  игла
с  витка  соскочит  вдруг.  Работу
свою  прервет  и,  засбоив
в  завороженном  повтореньи,
обмолвки  призрачной  мотив
интерпретирует  в  творенье
самостоятельное?

Где  ж,
в  каких  архивах  и  подвалах,
обломки  рухнувших  надежд
и  оговорок  небывалых,
неразделенных  душ,  сердец
недообласканных,  за  биркой
кладовщика  не  свой  конец,
но  мановенье  Музы  пылкой
ждут,  уповая  на  творца,
что,  в  конуре  сырой  и  душной,
смахнув  испарину  с  лица,
их  оживит  великодушно?




Ошуюю  -  табачный  прах,
одесную  -  клочок  бумаги
и  в  перепачканных  руках  -
круговорот  чернильной  влаги
на  самом  кончике  пера
и  жар  горячечный,  и  скрежет
обшивки  звуков  до  утра
на  рифах  рифм  у  побережья
необитаемого.  Но
бессонной  мучимый  икотой
жилец  насупротив  в  окно
случайно  выглянет.  Зевоту
едва  подавит,  силуэт
увидев  мой  в  оконной  раме,
и  не  заметит,  как  рассвет,
во  тьме  крадущийся  дворами,
луну  и  звезды  умыкнет.
В  предвосхищении  свиданья
манишкой  белою  блеснет
бродячий  кот  и,  в  ожиданьи
любовниц,  тополь,  сизый  куст
и  скаты  «Опеля»  пометит.
Увы,  двор  холоден  и  пуст,
и  никому  на  этом  свете
нет  дела  в  этот  ранний  час
ни  до  кота,  ни  до  поэта,
ни  до  оптических  прикрас
зари,  художественно  вдетой
в  оправы  луж.

Какой  соблазн,
поддавшись  бесу  искушенья,
как  можно  дольше  шторки  глаз
не  размежать  при  пробужденьи.
И  отпечатанный  внутри
зрачков  абсурд  ночной  дразнящий
житейским  правилам  игры
не  подчинять,  как  надлежаще
по  умолчанию,  пока
не  привлечет  вниманье  наше
на  пятке  нового  носка
дыра  бесстыжая.

Однажды,
с  размаху  бухнувшись  во  тьму
слепого  обморока,  лежа,
успел  учуять  -  к  моему
перекосившемуся  кожей
лицу  склоняется,  сопя
от  предвкушения  забавы,

осоловевшая  толпа
доброжелателей  кудрявых.
И,  крыльям  мельничным  сродни,
десятки  рук,  артритным  хрустом
хрипя,  вращаются  в  тени
нагромождений  рыхлых  бюстов.
И,  на  мгновение  застыв
в  холодном  сквере,  чей-то  лепет
несется  вспять  стремглав,  мотив
чужого  бреда  в  птичий  щебет
преобразуя.  Тормозных
колодок  визги  -  в  хохот  злобный
то  деревяшек  духовых,
то  медных  хоботов.  Подобно
аллегорическим  плевкам   -
смешно  возмездие  без  отыгрыша  -
уныло  хлещут  по  щекам
дождя  свинцовые  горошины…

… и  после,  злым  нашатырем
не  задохнувшийся  чуть,  воглый,
я  даровым  поводырем
под  локотки  к  скамейке  мокрой
препровожден  был  и,  в  поту
глухого  ужаса  потребовав
у  режиссера  темноту
не  мимолетную,  но  -  небом
переодетую  в  формат
безвременья,  увидел  кадр
минувшей  немощи,  в  квадрат
и  в  куб,  и  в  бесконечность
мной  возведенный  вдруг,  и  речью
вновь  овладев  и  вспомнив  мать  -
абстрактную,  конечно,  -  тут  же
в  ответ  зарекся  помирать,
как  это  б  ни  было  бы  нужно
кому-то.

Кстати,  эпизод,
невольно  выуженный  ночью,
скорее  -  выход,  чем  -  восход
иль  восхождение…  Как,  впрочем,
любое  наше  небытье  -
кончина  будь  то,  сон,  безумье  -
есть  в  подгоревшей  пустоте
начинка  только  лишь,  а  в  сумме  -
не  что  иное,  как  набор
ингредиентов. 
Толстый  повар
пирог  испорченный  во  двор
брезгливо  вынесет,  и  свора
подачку  жадно  слопав,  ждать
кормильца  будет  на  пороге,
чтоб  благодарно  облизать
ему  потом  большие  ноги…

Но  я  отвлекся  -  и  опять,
в  почетном  сидя  карауле,
позволил  зрению  проспать
момент  вскипанья  кофе.
Ту  ли  -
одну  из  множества  цветов
оттенков,  переливов,  бликов  -
для  новорожденных  слов,
еще  не  высохших  да  липких,
я  выбрал  краску?
В  тот  ли  миг,
улыбки  дьявольской  не  пряча,
к  стеклу  оконному  приник,
парализованный  удачей?


Так  утопающий,  уже
дыша  пучиною  соленой,
в  дрожащем  зыбью  мираже
увидит  зноем  опаленный
среди  безумья  волн  вдали
пустырь  в  оранжевых  барханах
и  караванов  корабли,
плывущих  в  мареве  багряном,
но,  чудом  выброшенный  из
урчащих  вод  на  берег  острый,
сойдет  с  ума,  узнав,  что  жизнь  -
непроходимый  дикий  остров…

При  переплавке  в  слитки  слов
и  остывании,  под  утро
меняют  чувства  цвет  -  как-будто
тварь  осторожная  покров
родной  скрывает  сообразно
окраскам  сумерек,  чтоб  днем,
сияя  радугой  атласной
под  солнцем  царственным,  огнем
лукавым  вспыхнуть  -  только  зритель
успеть  рискнет  перемигнуть  -
и  испариться,  не  насытив
восторга  жаждущую  грудь.

В  свободные  от  жизни  дни,
когда  часы  стоят,  и  видно,
как  перед  временем  одни
нелепы  мы  и  беззащитны,
в  бокале  яростным  движеньем
хмельную  радугу  смешав,
с  зеркальным  нашим  отраженьем
поднимем  тост  на  брудершафт.

Разжижить  душу  и  разъесть,
подобно  кислоте  шипящей,
предуготовлена  уж  смесь
гордыни  вычурной  и  -  чаще,
чем  нам  хотелось  бы  порой  -
пьянящей  праздности  -  коктейлем,
которым  волей  неземной,
как  чудодейственным  елеем,
поэт  спасается,  томим
то  сладострастьем,  то  бессильем,
пока  безбожно  мы  грешим,
расправив  ангельские  крылья…

Дрожала  терпкая  листва
в  неубранном  осеннем  парке,
и  чуть  кружилась  голова
в  какофоническом  припадке.
И  сон,  свернувшийся,  как  кровь
на  воздух  пролитая,  ясно
мне  снился  наяву,  и  вновь
дневные  вспыхивали  краски.
И  жалкий  лепет  старика  -
косноязычный  и  беззубый  -
с  угрюмой  прытью  маньяка
в  карман  засовывала  Муза.
И  легкий  на  подъем  сквозняк,
обрывки  и  отрепья  бреда
давали  тайный  дивный  знак
на  продолжение  беседы.
Еще  не  выверен  маршрут
в  беспамятство  миров  далеких.
Но  губы  терпеливо  ждут
слова,  пригодные  для  легких…