Над умытым росой кирпичом... Алексей Сурков

Виктория Канунникова: литературный дневник

Над умытым росой кирпичом
Клонит горькие грозди калина.
Неизвестно, о ком и о чём
На закате грустит мандолина:


То ли просто в ней звон камыша,
То ли скорбь по недавней утрате.
Всё равно. Потеплела душа,
Подпевая струне на закате.


И грустя, и скорбя, и любя,
И томясь ожиданьем в разлуке,
Сердце воина слышит тебя
В мимолётном серебряном звуке.
1942


Зазолотилось взгорье за окном...


Зазолотилось взгорье за окном,
В стеклярус капель дождевых одето.
С плодами, с хмелем, с молодым вином
В свои права вступает бабье лето.


Тепло ушло за горный перевал,
И поутру, предвестием метели,
Мороз колючим пухом оковал
Дубы, каштаны, голубые ели.


Но изморози колкой до поры
Лежать на хвое серебристо-синей.
Чуть солнце выглянет из-за горы,
Алмазом капель загорится иней.


Над чешуей старинных черепиц,
Теплом лучей и в полдень не прогретых,
Рассыплют стайки перелетных птиц
Обрывки песен, летом не допетых.


Пусть под ногой с утра хрустит ледок
И студит кровь внезапная прохлада,
Мы возраста осенний холодок
Погасим жарким соком винограда.


Шуршат шаги. Струится дым костра
Над стиснутой нагорьями долиной,
И в невозвратность летняя пора
Летит, тоскуя, песней журавлиной.


Встань над костром и проводи ее,
Не омрачив упреком расставанье.
Есть и у желтой осени свое
Щемящее сердца очарованье.
1950
_


Русская поэзия
Когда устану или затоскую...
Алексей Сурков


Когда устану или затоскую,
Взгляну в глаза, как в прозелень морскую,
Уйдет усталость, и тоска отпрянет,
И на душе заметно легче станет.


Вот так вся жизнь — то хлопоты, то войны.
И дни без войн, как прежде, беспокойны:
Сегодня в Минске, завтра в Тегеране,—
Попробуй встречу загадай заране.


А сколько в суматохе каждой встречи
Признаний выпало из нашей речи!
А сколько мы, прощаясь на вокзале,
Заветных слов друг другу не сказали!


За встречами, за проводами теми
Невозвратимо пролетело время.
Мы в тишине вдвоем не насиделись,
Как следует в глаза не нагляделись.


И все ж, мой друг, сомненьями не мучась,
Не злясь на эту кочевую участь,
Взгляни в глаза мне, глаз не опуская,
Они все те же — как волна морская.
1951


Джи-ай


В дни,
когда изо всех подворотен Америки
исступленный,
яростный
слышится лай,
в дни коварства,
предательств,
военной истерики
для тебя
я пишу эти строки, Джи-Ай.
Где б ты ни был сейчас —
на Гавайях,
в Германии,
на корейских плацдармах
в неправом бою,
голос правды моей
победит расстояния
и настигнет
смятенную совесть твою.
Разве,
тысячи миль перебежками вымерив
и окопного лиха
хватив через край,
Касабланку,
Арденны,
джунгли на Тиморе
ты успел позабыть,
ты не вспомнишь, Джи-Ай?
По крысиным траншеям
насквозь не продрог ли ты,
день и ночь
не снимая винтовки с руки,
для того чтоб жирели —
будь они прокляты!—
фабриканты оружия,
биржевики?
Ты оплачивал кровью,
здоровьем
и нервами
грозным веком
к оплате предъявленный счет,
а они набивали
свинцом и консервами
твой по-волчьи поджарый
солдатский живот.
Европейская осень,
зной Океании
пропирали тебя
до костей,
до души.
А они,
подсчитав дивиденды заранее,
превращали
страданья твои в барыши.
Континенты засеяв
солдатскими трупами,
в дни всемирного горя
не зная невзгод,
эти трупные черви
с немецкими круппами
полюбовно делили
кровавый доход.
Еще траур не сняли
вдовы и сироты,
не развеяла горе
солдатская мать,
а могилы
для новых покойников вырыты,
ветер смерти
гуляет по миру опять.
Чтобы снова в крови
человечество плавало,
шайкой хищников
загнано в атомный «рай»,
в жертву страшному идолу
Желтого Дьявола
твой хозяин
обрек твою душу, Джи-Ай.
Одураченный ложью,
запуганный карами,
обречен ты,
фашистскому зверю под стать,
сеять смерть,
выжигать континенты пожарами,
разрушать города
и посевы топтать.
Прежде чем президент
и его офицерики
поведут тебя в бой,
воронью на обед,
поднимись,
настоящий хозяин Америки,
и скажи им
солдатское
гневное:
нет!
Дай отпор
одержимым безумием каинам,
стисни руку,
над миром занесшую кнут.
Или
труса-убийцу,
вместе с хозяином,
внуки внуков твоих
навсегда проклянут.


1950



Другие статьи в литературном дневнике: