Во Флоренции опасно заходить в парикмахерскую. Здесь вообще всё, что начинается невинно, заканчивается чёрт знает как. Заходишь выпить кофе — получаешь лекцию о Данте. Ищешь туалет — оказываешься возле гробницы Макиавелли. Хочешь просто немного укоротить волосы — и через сорок минут обнаруживаешь себя участником нового итальянского Возрождения.
Парикмахершу звали Джульетта. Уже одно это должно было меня насторожить. Женщина с таким именем во Флоренции не может просто стричь мужчину — она обязана внести в его судьбу трагическую интригу, желательно с балконом, ядом и несколькими родственниками, категорически возражающими против причёски.
— Shorter? — спросила Джульетта.
Я показал пальцами: совсем чуть-чуть.
В международном языке парикмахеров этот жест, видимо, означает: «Делайте со мной что хотите, я полностью в вашей власти».
Джульетта накинула на меня чёрную простыню, посмотрела в зеркало с выражением хирурга, которому доставили особенно интересного пациента, и взялась за ножницы.
Надо сказать, в Италии к мужской голове относятся серьёзнее, чем во многих странах к государственному бюджету. Итальянец может не знать имени собственного премьер-министра, но точно знает, на сколько миллиметров следует выбривать висок. Причёска здесь не бытовая необходимость, а политическая позиция. По волосам мужчины можно определить его возраст, доход, футбольный клуб, количество любовниц и приблизительное отношение к Берлускони.
Джульетта кружила вокруг меня, щёлкая ножницами. Волосы падали на пол. Сначала те, с которыми я готов был расстаться. Потом те, судьбу которых мы, как мне казалось, не обсуждали.
Я попытался вмешаться.
— Enough, enough...
Она ласково улыбнулась.
Так, наверное, улыбался Микеланджело глыбе мрамора, прежде чем отрубить от неё всё лишнее.
Тут я понял главное: сопротивляться поздно. Я больше не клиент. Я материал.
Вообще флорентийцы пятьсот лет живут с убеждением, что природа создаёт человека только вчерне, а окончательную работу должен выполнить итальянец. Не нравится нос — позовите скульптора. Не нравится потолок — Микеланджело распишет. Не устраивает республика — Медичи поправят. Не нравится моя голова — вот Джульетта с ножницами.
Каждые несколько минут она отступала на шаг и рассматривала меня. Именно так художник смотрит на картину, решая, добавить ли ещё немного синего или уже пора остановиться, пока не стало хуже.
Я смотрел в зеркало и постепенно молодел.
Не в том приятном смысле, когда мужчина вдруг выглядит на десять лет моложе. Я двигался гораздо дальше — к младшим классам средней школы.
— Bellissimo! — сказала наконец Джульетта.
Это слово меня особенно встревожило. Когда итальянец говорит bellissimo, спор окончен. Можно быть лысым, голым, разорённым и приговорённым к смерти, но если прозвучало bellissimo, извольте радоваться.
Она сняла чёрную простыню.
Я посмотрел на себя.
Передо мной сидел совершенно незнакомый мужчина, только что демобилизованный из итальянской армии, слегка похожий на меня уставшими и мудрыми глазами.
Джульетта сияла.
Я тоже улыбнулся. Что ещё оставалось? Волосы лежали на полу, приклеить их обратно не мог даже Леонардо.
На улице меня ждала жена. Она посмотрела на меня несколько секунд, потом сказала:
— Fuck...
У американских женщин существует множество способов оценить мужскую внешность. «Fuck...» — один из самых содержательных.
Я немедленно объяснил, что это флорентийская школа, традиции Ренессанса, чувство формы, культура Тосканы и вообще современная интерпретация мужского образа.
Она снова посмотрела на меня.
— Fuck... it's too short...
Вот за что я люблю женщин. Мужчина способен построить вокруг собственной головы философскую систему, привлечь Данте, Микеланджело и всю династию Медичи.
Женщина посмотрит — и скажет правду.
А Джульетта была права в одном: волосы действительно отрастут. Я надеюсь.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
