Бабушкин узелок.

В современном мире мы несемся в вечной суете, строим планы и ставим галочки в списке дел, старательно отгоняя мысли о том, что всё когда-то закончится. И лишь внезапный удар судьбы — болезнь, потеря — заставляет резко затормозить и вспомнить: да, смерть существует. Прошлые поколения смотрели ей в лицо с уважением, почти ритуально. Моя бабушка с 55 лет собирала "смертный узелок" — аккуратный сверток с вещами по строгому списку в голове. Иногда доставала, примеряла халатик на запах и новенький платочек, который менялся переодически, ложилась на кровать и спрашивала меня, пятилетнюю: "Ну как, внученька, выгляжу?" Честно? Хотелось и заплакать, и заорать одновременно. Я стояла, давила в себе страх и жгучую ненависть к этому узелку, а в голове крутилось: "Где моя волшебная палочка, чтоб всех сделать бессмертными?" Ирония в том, что мечта сбылась наполовину: дедушка ушел в 82, бабушка протянула до 86 — почти что вечность.
Но эта подготовка к концу передавалась дальше, как семейная реликвия. Кладбище в детстве стало моей "нормой": бабушка отправляла — "сходи, могилки прибери, пообщаешься с прабабушкой, душа успокоится". Общаться с памятником? Я просто бродила одна, проверяла математику на датах смерти: "Родился 1905, умер 1982 — сколько лет?" Страха не было, даже уютно. А вот бабушка на кладбище ходила, а к покойникам не подходила ни на шаг, хотя её коронная фраза звучала гордо: "Бойся живых, а не мертвых!" Сейчас понимаю — это была её мантра против детской травмы: отец умер, когда ей было 5–6. Юнгианская Тень пронеслась через всю жизнь, замаскированная под житейскую мудрость. Иронично: учит внучку не бояться могил, а сама обходит их полемическим маневром.
Этот спокойный баланс рухнул, когда поставили онкологию. До того паутина пугала больше пауков, насекомые вызывали брезгливость — но крышу не сносило. А тут мысль о могиле, где все продолжают жить без тебя, просто выжгла мозг. Мамины вылазки на кладбище — "покрасить, прибрать" — превратились в хоррор: на старой могиле копошатся жирные жуки и муравьи. "Отожрались на халяве", — мелькнуло. Вспомнила детское "тапочком — хрясь!" — и внутри всё сжалось: "Скоро меня будете жрать?" Кладбищенский флер испарился, страх вернулся сторицей, а после таких поездок я болела неделями. Лечение, операция, реабилитация — выкарабкалась, вернулась к клиентам. И что любопытно: потянулись люди со страхом смерти в основе всего. Подобное притягивает подобное — юнгианская синхрония в действии.
А потом тело начало "уходить" само: агрессивная терапия оставила запах разложения, опрелости не заживали, кожа под грудью сыпалась хлопьями, лейкоциты на нуле, инфекции цеплялись паразитами. Казалось: наказание, я потихоньку дохну, выход один — кладбище. Бабушка до последнего вздоха таскала узелок, мама в 73 тает на глазах — отказывается переезжать ко мне от печного ада в родовом доме: "Тут доживу". Детский ужас её потери сменился горечью: нет сил смотреть, как она угасает по бабушкиному сценарию.
И вот итог: я живу как в тюрьме — хочу жить, но устала ждать смерти. Она — режиссёр и сценарист жестокого спектакля "Живи с оглядкой на меня". Зал полный: одни уходят, другие приходят, а ты с билетом в один конец торчишь в фойе. Экзистенциальная тюрьма по Ялому — четыре данности: смерть, свобода, изоляция, бессмысленность. Узелок бабушки — реквизит, тело — гримёрка с протухшим запахом. Но где-то внутри теплится Грааль: рву сценарий, пью глоток жизни прямо сейчас. А вы уже примеряли свой узелок?

Другие статьи в литературном дневнике:

• 23.01.2026. Бабушкин узелок.