Вокруг поэзии существует набор известных запретов.
Не используй архаизмы. Не пиши «уж», «ведь», «столь», «иль». Избегай глагольных и банальных рифм. Не «якай». Не декларируй. Не смешивай высокий стиль с разговорным, научным и техническим. Не перегружай текст. Пиши понятно. Пиши гладко. Убирай всё лишнее. Избегай странных звуковых стыков ("У вас там Как и! Боже мой!"), непреднамеренного комизма и фраз, которые можно услышать неправильно.
Я не собираюсь доказывать, что эти рекомендации бесполезны.
Я утверждаю другое:
Это нормы одной поэтики, а не законы поэзии вообще.
Более того, любая норма со временем сама становится банальностью. Когда тысячи авторов одинаково избегают архаизмов, глагольных рифм, деклараций, заметной звукописи и стилистических столкновений, возникает новая шаблонность: аккуратный, понятный и безупречно «небанальный» текст, написанный по одной и той же схеме.
По моему мнению, пока эта норма ещё не исчерпала себя, наверняка найдутся комментаторы, которые скажут: «Чужие тексты понятнее и легче читаются, следовательно, они лучше ваших». Но здесь удобство чтения незаметно подменяет художественную ценность. Более знакомая система почти всегда воспринимается легче, потому что читатель уже обучен её языку. Это доказывает не превосходство текста, а его большую совместимость с текущей нормой.
Шкловский называл всё это автоматизацией восприятия: удачный приём, многократно повторённый, перестаёт ощущаться и требует нового остранения. Тынянов также рассматривал литературу как смену систем, в которых один и тот же элемент получает разные функции. Поэтому ни архаизм, ни глагольная рифма, ни сложность, ни простота не могут быть хорошими или плохими сами по себе.
Методичка обычно фиксирует способы, которыми предыдущая поэзия боролась с предыдущими клише, а затем превращает эти способы в новые клише. Можно быть банальным, рифмуя «кровь — любовь», а можно быть не менее банальным, старательно избегая этой рифмы. Поэтому меня интересует не соблюдение актуального хорошего тона, а наличие у текста собственного закона.
1. Стихотворение должно быть понятным
Нет, не должно. Оно вообще никому ничего не должно.
В моих текстах должна считываться общая история: кто летит, кто падает, кто сражается, кто превращается, где происходит перелом и к чему всё приходит.
Этого достаточно.
Все каламбуры, звуковые реверсы, научные связи, игровые отсылки, палиндромы и скрытые формы не обязаны открываться при первом чтении. Первый слой даёт историю. Остальные существуют для человека, которому захочется задержаться внутри текста.
Я не пишу инструкцию для всех. Я строю машину.
2. Поэзия должна быть лиричной
Это просто привычка определённой литературной среды.
Поэзия может быть личной, но не обязана быть мягкой, прозрачной и психологически удобной. Она может быть инженерной, гротескной, игровой, математической, мифологической и машинной.
Я не убираю чувство. Я помещаю его внутрь конструкции, внутрь формы и звука.
Для меня переживание выражается не только словами «люблю», «боюсь» или «мне больно». Оно выражается тем, как под его давлением ломается речь, меняется ритм, разрезаются слова и возникают невозможные связи.
3. Нельзя декларировать и часто говорить «я»
Можно, и часто это даже не эпатаж.
Декларация может быть вызовом, признанием, клятвой, угрозой или финальным ударом. Лирическое «я» может быть человеком, бесом, птицей, машиной, математическим объектом или маской.
Я не обязан прятать автора за безопасными пейзажами.
Если стихотворение требует прямого высказывания, оно будет прямым.
4. Архаизмы, «уж», «ведь», «столь» — плохой вкус
Нет плохих слов. Есть чужие и свои задачи.
Архаизм может создавать высокий регистр, чтобы потом его сломать словом "лолка". «Уж» может менять интонацию. «Ведь» может быть нажимом. «Столь» может сознательно вводить старую речь в столкновение с нейросетью, дроном или компьютерной игрой. А «уж», «ведь», «так», «столь» и «здесь» могут создавать намеренно комические ударения и превращаться в сознательную издёвку над самой методичкой.
Я не стремлюсь к стилистической стерильности.
В моей поэзии ангел имеет право стоять рядом с перцептроном, Валькирия — с матрицей, архаизм — со сленгом, а античный миф — с интерфейсом. Да и, насколько я вижу, поэтов, которые последовательно работают именно в поле киберпанка, технопанка и техномифологии, всё ещё немного. Технологии в стихах появляются часто, но гораздо реже становятся не декорацией, а самим языком, системой образов и способом мышления текста. Отдельные авторы, разумеется, есть, но о них — в следующих дневниках.
5. Банальные и глагольные рифмы запрещены
Ничего они не запрещены.
Словарь не делится на хорошие и плохие слова. Даже «любовь — кровь» может быть использовано осознанно, если текст умеет преобразовать эту связь.
Редкая рифма сама по себе ничего не доказывает. Она может быть мёртвой демонстрацией техники — но демонстрация техники может быть и сознательной самоцелью. При чтении вслух точная рифма, звуковой трюк или сложная конструкция способны ударить сильнее, чем безупречно вылизанное и нормированное стихотворение.
Обычная рифма может быть точной, агрессивной, иронической или неизбежной.
Я выбираю рифму не по таблице разрешений, а по тому, что она делает с текстом.
6. Нужно соблюдать стилистическое единство
Мне оно не нужно.
Современное сознание не разговаривает на одном языке. В нём одновременно находятся наука, реклама, мифология, музыка, игры, интернет, математика, бытовая речь и память. И я даже рискну предположить, что оно помнит архаику: устаревшие слова, обороты и интонации, которые не исчезли, а продолжают жить в культурной памяти. Поэтому их появление в тексте для меня не стилистическая ошибка, а естественная работа языка.
Я не собираюсь делать вид, что этого смешения не существует. При нынешнем наборе методических запретов сознательное возвращение слов вроде «огнь», «ланиты» или «младой» снова может стать авангардным жестом — особенно рядом с кодом, нейросетью и бытовой речью.
Мои тексты и должны быть местом столкновения разных языков. Не гладкой поверхностью, а зоной высокого напряжения.
7. Научные термины непоэтичны
Для меня это вообще бессмысленное утверждение.
Матрица, сингулярность, бифуркация, перцептрон, голоморфизм и теорема Абеля — Руффини принадлежат моему миру не меньше, чем луна, море, ангел или цветок.
Я не добавляю науку ради умного вида.
Я мыслю ею.
Поэтому научный термин в моём стихотворении не обязан переодеваться в понятную всем метафору. Он сам может быть образом, персонажем, законом мира или частью техномифа.
8. Синтаксис должен быть естественным, а звуковые стыки — безопасными
Мой синтаксис не обязан быть естественным.
Обычная речь стремится передать одно сообщение. Мне интересно, когда одна последовательность звуков содержит сразу несколько фраз, превращаясь в языковую кодировку.
Слово может разрезаться иначе. Фраза может сменить значение после паузы. «Ошибка слуха» может открыть второй текст внутри первого.
Там, где методичка видит опасный стык, я могу видеть портал.
Я не хочу устранять многозначность ради гладкости.
9. Звук должен обслуживать готовый смысл
Нет.
В моей поэзии звук сам создаёт смысл, двигает фабулу и частично формирует сюжет.
Созвучие соединяет вещи, которые логика никогда не поставила бы рядом, поэтому это выглядит и слышится неожиданно и остро. Ритм меняет направление мысли. Каламбур рождает образ. Палиндром превращает фразу в механизм с обратным ходом.
Я не сначала придумываю мысль, а потом украшаю её аллитерацией.
Иногда я узнаю мысль только после того, как услышал её звук.
10. Текст нельзя перегружать
Я именно нагружаю текст.
Моя задача — не написать прозрачную лирическую миниатюру. Я строю языковую сонетную машину, в которой одновременно работают история, ритм, звук, каламбуры, скрытые конструкции, научные связи и культурные отсылки. При первом чтении действует фабула и музыка текста; при последующих открывается головоломка.
При этом не каждая строка обязана быть ребусом. Машине нужны корпус, соединения и пространство между узлами.
Но плотность сама по себе не является недостатком.
Барокко не обязано оправдываться перед минимализмом.
11. Текст нужно тщательно очистить и отполировать
А вот здесь я расхожусь с методичкой особенно сильно.
Сырое не означает плохое.
Сырой текст способен сохранять движение сознания, которое исчезает после десятого переписывания. Вместе с «лишним» автор часто удаляет дыхание, нерв, внезапность и ту самую фразу, которую невозможно было бы придумать холодным расчётом.
Керуак отстаивал спонтанную прозу именно потому, что доверял первому движению речи. Его интересовал не безупречно отполированный предмет, а живой поток — скорость, дыхание, внутренняя музыка и непосредственность сознания.
Мне это близко.
Я утверждаю:
Сырость может быть необычайно искренней.
Не в смысле «я поленился исправить». В смысле: я сознательно не уничтожил момент рождения мысли.
Редактор умеет делать текст аккуратнее. Но он же умеет делать его безопаснее, правильнее и мертвее.
Не всякий шероховатый край нужно шлифовать. Иногда именно он доказывает, что перед нами живое существо, а не фабричное изделие.
12. Автор должен облегчать жизнь читателю
Я даю читателю вход, но не выдаю ему полную карту.
История остаётся различимой. Всё остальное нужно услышать, заметить, сопоставить или открыть позже.
Я не считаю читателя глупым и не собираюсь заранее разжёвывать каждый механизм.
Читатель может не только получать сообщение. Он может исследовать текст.
Моя система — это не понятное лирическое стихотворение, украшенное несколькими необычными словами.
Я строю нагруженную языковую сонетную машину, переосмысляя диалектическую дугу драматургии, радикально её расширяя.
Эта машина рассказывает историю. Но внутри неё работают звуковые сдвиги, обратные чтения, каламбуры, палиндромы, акро- и телеконструкции, научные понятия, игры, музыка и связи между разными текстами.
Кто-то увидит только историю.
Кто-то услышит музыку.
Кто-то начнёт разбирать механизм.
Все эти способы чтения нормальны.
Я не отказываюсь от качества. Я просто не признаю качество синонимом гладкости, понятности и соответствия методичке.
Мои вопросы другие:
— работает ли машина;
— удерживает ли она историю;
— создаёт ли звук новые смыслы;
— есть ли у текста собственный закон;
— можно ли спутать его с чужим?
Методичка учит писать безопасно. Я не стремлюсь писать безопасно.
Разумеется, и этот текст можно прочитать как попытку написать новую методичку. Но его задача не в том, чтобы заменить один набор обязательных правил другим и посадить нового короля на тот же трон. Я не предлагаю всем писать так, как пишу я; я защищаю право каждого автора на собственную игру, собственные ограничения и собственный язык — без признания какой-либо поэтики абсолютной истиной.
И мне прекрасно известно, что здесь всё это часто называют «дурным тоном», «уродством» или «приёмом ради приёма». Когда я говорил, что хочу писать уродливо, я имел в виду отказ от обязательной гладкости, благозвучия и привычной литературной аккуратности. «Уродство» здесь — не оценка текста, а название выбранной эстетики.
В следующем дневнике я поговорю об авторах, которые не особенно известны в русскоязычной среде, но тоже строили литературу по собственным, порой весьма странным законам. Посмотрим, какие правила они себе изобретали — и что в итоге выросло из этих частных литературных систем.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
