***

Поэт Николай Дмитриев (1953-2005) сайт памяти:http://nikdmitriev.narod.ru/

Я – от мира сего –

Мне не надо иного,

Я от мира всего

И села небольшого.

Там, где церковь вросла

Аж по самые брови,

Там, где юность была

Не пропащая вроде.

Где ловил пескарей,

Рвал кувшинки в охапку.

Где хотел поскорей

Стать большим – чуть не с папу.

Вот и все, вот и стал,

А отец не берегся,

А отец – тот устал,

Спать ушел под березу.

Мне не надо искать

Слов поярче, похлестче,

Мне бы жить-повторять

Те названья, что лечат:

«Вербы», «Лес соловьев», –

«Бабка», «Омут солдатский», -

Там спасенье мое,

Там живут мои сказки.

Там мне столько всего

Перешло по наследству,

Я от мира всего,

Я от солнца и детства.

Пусть придет потоп
Или смертный вихрь,
Пусть сама потом
Ты забудешь их -

Как на трех китах,
Как на трех слонах,
Мир стоит на трех
На твоих словах.

Тихо спела дверь,
Ты ушла к утру –
Знаю, что теперь
Нищим не умру.

Тверди нет прочней
Под моей судьбой,
Чем среди ночей
Слабый голос твой.

ИЗ ПИСЬМА В ИНСТИТУТ

За окном проселок хмурый
Да кротами взрытый луг,
Я – полпред литературы
На пятнадцать сел вокруг.

Много теми, много лесу,
Все трудней приходят дни,
А в дипломе что там весу -
Только корочки одни!

И девчонка (вы учтите),
Лишь под вечер свет включу:
«Выходи, – кричит, – учитель,
Целоваться научу!»

Умер дед, без болезней и муки,
Помню, теплые лили дожди.
В первый раз успокоились руки
И уютно легли на груди.

Умер так незаметно и просто,
Что, бывало, порой невдомек:
Словно выправил новую косу,
Или поле вспахал и прилег.

Постояв на кладбищенской сыри,
Вытер слезы, опомнился дом.
Ничего не нарушилось в мире,
Все проходит своим чередом.

В окна смотрит такое же лето,
Так же весел ромашек разбег:
Незаметно прошел для планеты
Небольшой человеческий век.

Просто липа в саду б не шумела,
В ней не слышались птиц голоса,
Да без деда война бы гремела,
Может, лишних каких полчаса.

Не стояли б хорошие внуки
На пороге большого пути...
Умер дед без болезней и муки,
Помню, теплые лили дожди.

Когда на братскую могилу
Я приношу свою тоску,
Я думаю: а мы смогли бы
Вот так погибнуть за Москву?

Уже навек во тьме кромешной
Уткнуться в снеговую шаль?
Сорокалетней, многогрешной,
Угрюмой жизни – тоже жаль.

Смогли б, наверно. Но не скрою,
Что в бой ушли б с большой тоской:
Известно ль было тем героям

О куцей памяти людской?

И что Москву к ногам положат

Не трёхнедельным удальцам –
Бандитам, стриженным под ёжик,
Своим ворюгам и дельцам.

И всем самоновейшим ваням,
И тем, кто кормится при них,
Кто подплывает к изваяньям

С собачьих свадебок своих.

Стоят, косясь не без опаски

С иноплемённою душой.

Им те высоты – остров Пасхи

С культурой странной и чужой.

1995

* * *

Упал на пашне у высотки
Суровый мальчик из Москвы...
Яр. Смеляков

Подростки сверстника убили

За две кассеты с рок-звездой,

С портфелей кровь небрежно смыли,

В портфелях – Пушкин и Толстой...

Свои швыряю рифмы в ящик,
Но пусть горит мое окно,
А вдруг в ночи, убийц родящей,
Кого-нибудь спасёт оно?

Замыли кровь, убрали тело,
И спотыкаясь, и спеша.
...А вдруг еще не отлетела
Та удивлённая душа?

Вдруг – здесь парнишка тот суровый, –
Всё топчется в родном краю,
Пытаясь снять венец терновый,
Обнову страшную свою?

1992

Другие статьи в литературном дневнике:

• 16.04.2011. ***
• 04.04.2011. Журналистка, избитая сотрудником милиции довольна