ЯБЛОКО-ОБЛАКО
В те года всеобщего порыва был и я со многими знаком. Но однажды мне пропела рыба недочеловечьим языком:
— Ты запомни: тритий не дейтерий, остальное всё галиматья. Отправляйся в край первоматерий, где живет праматерь бытия. Расскажи ей сказку-небылицу, перейдя запретную черту, как из пустоты не возвратиться, но разъять иную пустоту. Как стерев дурацкую улыбку, распознать, не балуясь бухлом, кто танцует золотую рыбку, пребывая тайно за стеклом.
Подхватился: сени мои сени! Расступись, шныри-нетопыри! По пути приметил Моисея, Будду, Ницше и Экзюпери. Не окликнул, я с другой планеты — патриарх, патриций, козодой. Другорядь раскинула тенеты: сети в небе, сети под водой. Позади родные палестины (пали стены грозныя, увы). Километры тонкой паутины от луны до города Москвы мне польстили, заново сцепили, спеленали по рукам-ногам, костыли-ходули окропили, в парабеллум вставили наган.
Начал я в тенетах шевелиться, и расслышал, что расслышать мог — как поет двуглавая орлица: «Ты не ты, когда искусствен Мозг». Побрела вороной перочинной, я за ней, антоним-аноним, принакрылся старенькой овчиной (волк в овечьей), нет, предстал перед Ним. Он сказал: зовут меня Иудой, это просто было угадать, будь готов: теперь тебе я буду угрожать, служить и угождать. Мы с тобой, парниша, забалуем, будет тебе воля, как арест, я тебя покрою поцелуем – пулеметной лентой крест на крест.
Я ответил: мой переизбыток есть душа – живи-не тормози, воплощаясь с нескольких попыток в человека… это я в связи… Вот кусну заветной мертвечинки, всхлипнут заводные соловьи в первоматерь ядерной начинки – в глубь сознанья вещего ИИ, и тогда… тогда раскинет ветви по-весеннему душа в глуши. Только ты меня уж на рассвете аки этот стих не потроши…
*
О ВИЛЛИ В ЯМЕ
Какой ты, на хер, Бомарше —
папье-маше, папье-маше.
В тот год я искал сослуживцев Шекспира по злачным местам и по энским частям. Гремела брусчатка, бренчала рапира, подвластна высоким и низким страстям. Я с ней пробавлялся в Камбодже, в Лаосе, у брызг Ниагары, в Твери и в Керчи. А был ли Шекспир, или не было вовсе? Гаданье не к месту, пока помолчи. Узнаем у ближних, узнаем у дальних, наймем прокуроров, подключим ОМОН, умы помрачим, подсмотревши свиданье, где черные киборги мнут дездемон.
И надо же – мир меня будто услышал. Из щелей полезли друзья и родня: вот этот учил его лазать по крышам, вот этот – каштаны таскать из огня. Вот этот привел его к Пиковой Даме (во здравие грянем и глянем окрест). Вот с этим дельцом он сидел в Магадане, вот с этим юнцом покорял Эверест. Он в струпьях и язвах, в рванье и заплатах везде и повсюду мелькал без конца. Он был в декабристах, он был в нумизматах, был просто растеньем, был тенью отца.
Спешу, тороплюсь подле белого света, приметы ищу — не копаюсь в мошне. Вот этот, вот эта, вот эти, вот это? Каким же он был? – вы поведайте мне.
И мне сообщили: не пойман, не выжжен, он часто игрался соленым словцом. А был он не лысым, не пегим, не рыжим, не очень актером, не очень певцом. А был ли? Под небо подкину монету. За край горизонта уйду по полям…
Держу на ладони я череп-планету, взираю в глазницы : «Будь здрав, Вилиям!»
*
МИРСКИЕ БЛУЖДАНИЯ
Хрустозвёзд грядет, трясковетк. Ор смыкает круг, что орёл. Я пешком пошел в этот свет, но случилось – насквозь пробрел. Был я дерзок, не в меру рьян, стал я в кущах мирских заблудш. Оттого моя жизнь – бурьян, где брожу среди падших душ.
Не сквалыга, но, точно, жмот, мой приятель невнятных лет: «У Ромео болит живот, он не может любить Джульетт…». Обрекло его, припекло, притаранило под забор: собирает в саду стекло, чтобы ввысь возводить собор. Зодчий, войлочная башка, мнит на шпиль своего кремля рдянноклювого петушка из богемского хрусталя. Обовшивевший, весь в репьях, гладит солнечные лучи. «Побывал, — говорит, — в графьях, только, вот, потерял ключи…». Шарит в зарослях лопуха, об ладошку ладошкой трет. Вот он, вывалив потроха, сердце трогает…
«Здравствуй, Петр! Саксаул ты мой, аксакал, сквозь пустыню к тебе примкну — тот, кто выпить желал Байкал, пусть изведает глубину. Завтра утром вселенский взрыв обесточит земной пластид, станет ровно, где был обрыв. Люди всхлипнут – «Нас Бог простит!…».
Бог удавку меж тем совьет, призажмурясь на всю муру: ведь неведомо где живёт, кто живет не в себе — в миру; и неведомо где живёт, кто живет не в миру – в себе.
Бледный всадник меня допьет, допоет о моей судьбе. Разорвет, грозовея, мех, в пыль развеет прогорклый хлеб, а затем измордует всех, ибо Замысел был нелеп.
Воцарится у смрадных тел, окормляя своих птенцов.
Но Двенадцати даст Удел, подожженный со всех концов.
*
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
