Это входит в тебя иглою
и вливается в кровь экстаз.
Это будущее, былое,
наши святцы, иконостас.
Это тени нам дорогие,
всё, что мучит, звучит, парит…
Как живут на земле другие,
кто не ведает, не творит?
Чем рассеивают темноты,
выпрямляют дней сколиоз
без высокой как небо ноты,
без того, что нельзя без слёз?
Не до Бога им, не до Блока,
кто-то в оргиях, кто в торгах.
Как убого и неглубоко,
незатейливо в их мирках.
Они смотрят на нас спесиво,
разносол поднося ко ртам.
А я думаю: нет, спасибо…
О, спасибо, что я не там.
Моя жизнь, как в былинка в поле,
непонятная их меню,
что качаю как зуб от боли,
но другою не заменю.
Потому что нельзя без Блока,
и без облака, и без звёзд,
потому что когда мне плохо –
улыбается мир из слёз.
***
Стихи — дорога по прямой
к тому, что в сердце есть.
Они — письмо себе самой,
что страшно перечесть.
Пусть всё кругом пойдёт на слом —
поэзия в седле.
Её вассалом и послом
я буду на земле.
Едва заслышу этот альт —
и сразу в горле ком,
и пробиваюсь сквозь асфальт
неловким стебельком,
чтоб слова сладкий леденец
сластил пилюлю зла,
чтоб на развалинах сердец
черёмуха цвела.
***
Мои стихи идут потоком,
я дождик, дождик обложной.
Зачем вам жить всегда под током
любви и нежности сплошной.
Укройтесь от тоски и пыла
за капюшоном и зонтом,
чтобы не знать о том, что было,
о том, что сбудется потом.
***
Стараясь быть замеченным, поэт
рискует превратиться в шоумена.
Из всех измен, каких не видел свет,
страшнее самому себе измена.
А те, чей непритворен разговор,
кого неброский облик отличает –
те вымирают, уходя в затвор,
поскольку их в упор не замечают.
Всё подлинное не прельщает глаз,
обречено в неравном поединке.
В пустыне тонет одинокий глас,
скользят в толпе поэты-невидимки.
Легко убить нечтением певца,
на строки наложить глухое вето.
Обходится без яда и свинца
опасная вакансия поэта.
***
Порой то явь они, то небыль,
в оправе скобок, запятых...
Они спускаются мне с неба
на тонких нитях золотых.
Они на ножках эротичных
вбегают в пушкинскую речь...
И я люблю их фанатично,
мечтая холить и беречь.
Они бесценны и бесплатны,
их свет чуть брезжит впереди.
Они как звёздные заплаты
на месте пропасти в груди.
Слова, как туфельки хрустальны,
алмазы выплаканных фраз,
что не круты и не брутальны,
без ухищрений и прикрас...
Стихи мои, застав с поличным,
выплёскивают боль и смех.
Они всегда о самом личном,
и потому нужны для всех.
***
Заблудилась в себе, как в чаще я,
снов распутывая клубок.
Настоящее – ненастоящее,
как попробуешь на зубок.
И всё ближе и неизбежнее
тёмный будущего мешок.
Где ты, прежнее, где ты, нежное,
детской радости лопушок?
Все тропинки туда – заросшие,
неразборчива речь реки...
А во сне меня любит прошлое,
настоящему вопреки.
***
В кофейной ли гуще, в стихах, во сне
увидится некий бред —
повсюду грядущее кажет мне
уайльдовский свой портрет.
Я кофе давно растворимый пью
и часов замедляю ход,
но вновь наступает на жизнь мою
непрошеный Новый год.
Меж прошлым и будущим — пять минут.
Застыло на миг бытиё.
И бездне страшно в меня заглянуть.
Страшнее, чем мне — в неё.
***
Если настоящее звереет
и душа своих не различит –
прошлое накормит и согреет.
Будущее холодно молчит.
Если жизни смерть не уступает,
Бог же слишком долог и высок –
прошлое нам к горлу подступает.
Будущее прячется в песок.
И в то время как петля на шее
делает решительный виток –
прошлое растёт и хорошеет.
Будущее сжалось в лоскуток.
Жизнь моя, и в горе ты аморе,
лишь того, что минуло, не трожь.
Прошлое огромное, как море.
Будущего нету ни на грош.
***
Обменяла жизнь на поэзию,
но надеялась, что Господь
всё ж для пущего равновесия
мне оставит хотя б щепоть.
Нет, всю жизнь я свою прогрезила,
видя сны одни из-под век.
Мне одна лишь стезя – поэзия,
как репрессия на весь век.
Но не страшен мне мир укусами
в невесомом моём тылу.
Я в тарелке своей, в соку своём,
я в стихии своей плыву.
Паутинку в себе разматывать
и плести из неё узор…
Понимаю хоть и сама-то ведь,
что кому-то всё это – сор,
что пылинкою незамеченной
буду сдунута в никуда.
Но, как крестиком чьим помеченной,
загорится в ночи звезда...
Как живёте вы без поэзии,
без воды её ключевой?
Ничего нет её полезнее
и болезненней ничего.
Поэзия ничего не имеет общего с «литературой», в том самом, Верленовском смысле: «всё прочее – литература». Я целиком разделяю это его кредо.
Когда, в какой же час и миг
цикада сделалась цикутой?
Когда слова, что не из книг,
велели: в нас себя закутай!
Когда отравленная кровь
не так по жилам побежала,
когда смертельная любовь
в судьбу своё вонзила жало...
Когда поэзия, слиясь,
становится второй натурой
и с неба плюхается в грязь,
связь оборвав с литературой,
когда цитата из цикад,
вдруг вырываясь из-под ката,
преображается в закат,
горя зловеще, языкато,
когда становишься слаба,
чтоб погасить её сполохи,
когда поэзия – судьба
и почва – с нею шутки плохи.
***
Нету ни слёз и ни ран у строчки, –
это словно герань в горшочке.
Как худосочные бальзамины –
ненастоящее — мимо, мнимо.
Это гербарий, литература,
запись нотная, партитура,
незвучащее, неживое,
пусть весёлое, призовое,
но так вяло, так тухло, дохло,
всё зачахло давно, засохло...
И любимый ваш позитивчик
на навязший в зубах мотивчик,
строки, крытые лаком, глянцем,
со здоровым в лице румянцем –
это маска для маскарада,
отторгает таких Эрато.
Мрак Квадрата и крики Мунка,
боль за брата, живая мука,
взгляды в бездну, ходьба по краю
и тоска, что не умираю...
Да, невесело, страшно, стрёмно,
это то что во сне орём мы,
и от пепла того горенья
жизни скорчиваются шагренью.
Ветра колючего рваные ритмы,
словно касанье щеки небритой,
когда брезжится по былому,
словно режется по живому.
Вот тогда только это Слово,
что кленово и вечно ново,
когда корни, судьба, натура…
Остальное – литература.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
