О негероической смерти лирического героя

На одном из литературных конкурсов моё внимание привлекло небольшое стихотворение, размещённое среди прочих произведений других авторов на специальном сайте в Интернете. (По условиям конкурса голосовать за любое произведение мог всякий посетитель Интернет ресурса, хотя окончательное решение оставалось за членами жюри, представлявшими самые разные организации). Стихотворение – как стихотворение, ничем особо не выделившееся среди прочих ни формой, ни содержанием. Однако число голосовавших за него стало заметно расти, и вскоре оно (в разы!) оторвалось от ближайших «преследователей». Именно поэтому вопрос об «искусственном» голосовании у меня отпал сам собой. Оставалось только одно – понять по какой причине предпочтение читателей отдавалось именно этому незамысловатому произведению.

Вот и оно само:

***
Нет, дом я в жизни не построил
И дерево не посадил.
От строя отставал порою,
Баклуши бил, сплеча рубил.

Жил между небом и землёю,
Взлетая вверх, срываясь вниз.
Хмелел, не ладил с головою,
То падал, то парил, то вис.

Прощаться не хотел с «застоем»
И был бессилен против лжи.
Последним я не стал героем.
Я был собою, значит – жил!

Почему образ лирического героя-отказника стал так привлекателен для читателя? Привлекателен ли? А может быть, стихотворец самыми что ни на есть простыми словами попал в точку. Ведь психологически средний читатель непроизвольно (подсознательно) примеряет роль лирического героя на себя. И от совпадения или несовпадения зависит читательский выбор на уровне «нравится – не нравится». В таком случае читательское голосование, как чуткий барометр коллективного бессознательного, незатейливо и просто определило себя в этом герое без «героя».
Что за этим стоит? Трагедия поколения? Или даже – нескольких поколений? Или трагедия Поэзии, потерявшей героя как такового и не сумевшей поднять – не с колен даже – со стула зевающее поколение?
И что это за странное время за окном, когда никто не хочет быть самим собой. Когда всего приятнее примерять чужие ролевые маски?

Эти откровения взяты мною с личных страниц современных стихотворцев на портале СТИХИ.РУ:

«Иногда пишу от лица мужчины. Много образов вымышленных,
и к моей жизни не имеют отношения».

«…И ещё, мнение автора не всегда совпадает с мнением ЛГ!»

«Принадлежность к литературным героям в большинстве случаев отсутствует либо довольно косвенна и крайне редко связана напрямую, так что не спешите меня с кем-либо отождествлять».

Итак, налицо явная тенденция: «Я» пытается уйти от ответственности перед… самим собой.

Литературный критик Владимир Козлов в своей статье «Упоение настоящим: антологические нулевые», опубликованной в журнале «Арион», размышляя о ситуации, сложившейся в поэзии нулевых лет нового века, пришёл вот к такому неутешительному выводу:
«Поэзия нулевых не терпит личных переживаний. “Я” — значит “никто”. ........ Из поэзии ушли герои, ее наполнили персонажи, порой откровенные клоуны с коронными номерами….
Когда-то в пятидесятых-шестидесятых, в течение которых в Америке и Европе опережающими темпами росли потребительские расходы, в западную культуру вошел постмодернизм, которому было суждено потерять субъекта и упиться этой потерей. “Ихний” постмодерн мы пережили еще в девяностые, а в нулевые нас догнал свой собственный, выношенный. Именно в нулевые годы поэзия не удержалась от искушения попытаться стать телевидением — особенная способность которого — умение занимать досуг, не задевая глубокие слои сознания. Более того, это скольжение по горизонтали вытесняет остальные сферы, в которых активно участвует “я”, обладающее вкусом. В центре такой поэзии — не экзистенциальный акт творения, а вечный внеличный нарратив, воплощающий ценностное равенство всего и вся. Ибо в мире без “я” нет ничего своего. “Я” стало жертвой художественной политкорректности…»

Критик нисколько не сгустил краски, обрисовав ситуацию как она складывалась и как она сложилась. Впрочем, как она начинала складываться, мало, пожалуй, кто помнит. А начиналось всё до банального просто – как всегда с революции.

Вот что писал в своё время в альманахе «День поэзии 1988», раскрывая суть происхождения «новомосковской поэзии» 80-ых, литературовед и теоретик Михаил Эпштейн (теперь уже два десятка лет успешно обучающий американских студентов): «Сейчас отождествляться не с кем. Поэзия перестаёт быть зеркалом самовлюблённого «эго», остаётся лишь мутноватое пятнышко банальностей от его последних лирических вздохов. Вместо множимых отражений – кристаллическая структура камня, упираясь в которую взор не возвращается назад, на себя. Поэзия структуры приходит на смену поэзии Я. На каком-то решающем сломе истории «Я» обнаружило свою ненадёжность, недостоверность, предательски ускользнуло от ответственности – ответственность взяли на себя структуры. Социальные, знаковые, ядерные, генетические… Новая поэзия – это уже не самовыражение, а скорее Его выражение, движение в мирах, где гуманность не оставила своего следа, но куда человеку дано заглянуть через странно устроенный хрусталик поэтического языка».

Вот так!
Неужто пророчество Михаила Эпштейна сбылось, и то, что мы сейчас наблюдаем в поэзии сквозь размытое, расплывшееся общепоэтическое лицо, есть «Его выражение»?
Или всё гораздо проще – и за четверть века искусство поэзии, утратив «Я», проиграло «жизни», как это мрачно предвещал когда-то в середине 80-ых «новомосковский» поэт-концептуалист Дмитрий Пригов, всю свою поэтическую жизнь отдавший тяжёлой иронической борьбе с этим самым «Я»:

В буфете Дома литераторов
Пьёт пиво милиционер.
Пьёт на обычный свой манер,
Не видя даже литераторов.

Они же смотрят на него –
Вокруг Него светло и пусто,
И всех их разные искусства
При Нём не значат ничего.

Он представляет собой Жизнь,
Явившуюся в форме Долга,
Жизнь кратка, а искусство – долго.
И в схватке побеждает жизнь.

Достигать Идеала (а поэзия, как высшая форма литературы, всегда несла в себе само стремление к Идеалу) можно двумя способами: с упорством Сизифа, может быть, постоянно срываясь и падая, продолжать покорять вершину, которая любому прагматичному уму всегда казалась и будет казаться недоступной… Или с не меньшим упорством приземлять сам Идеал до уровня малозначительного роста своей Души. Второе проще. Потому что не требует от поэта внутренней жизни на пределе человеческих возможностей. Зачем, когда можно легко спрятаться за чужой маской.

Иные критики делают несмелые предположения, что дело поэзии нулевых и предшествующих модернистских поэзий в том, чтобы стать плодородным гумусом для поэзии новой. А может быть, и в самом деле только и нужен был этот гумус, полученный в результате гниения, лишь для того, чтобы Ольга Манвельян (или кто-нибудь другой) тихим поэтическим голосом, но при этом внятно, сейчас взяла и сказала восемь строк:

А мудрый даже у глупца
Всему сумеет научиться.
Он в камне видит мир лица
И музыку вдыхает в лица.

Но ничему не научить
Лишь умного, ведь он – зеркален.
И невозможно излечить
Того, кто в камне видит камень.

Неисповедимы пути Поэзии, и мало кто на самом деле представляет, какой действительно невероятной ценой обходятся порой человечеству всего восемь-двенадцать поэтических строк.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 18.12.2012. О негероической смерти лирического героя