Я женился в то замечательное и наивное время перехода нашей немаленькой Родины от славных идеалов социализма к более зрелым капиталистическим укладам жизни. Понятное дело, перестройка коснулась и нежных головок моих прекрасных соотечественниц, правда тогда еще очень и очень слегка. Девушки поскромнее могли без тени смущения оперировать понятием «девственность», а их более продвинутые подруги еще стеснялись прямо и без экивоков называть свою цену.
Скорее всего надо признать, что я был тогда порядочным лентяем! Ленивее меня - тоже бывают. Может быть мне и удалось бы выбиться в самые ленивые, но жена не позволяла и друзья, которым постоянно чего-то было надо. Тогда мне впервые удалось стать Акыном, и петь в своё удовольствие то, что видел, в то время как нормальные люди этим вовсю занимались. Например, жили где хотели… Мне вот, Питер нравился, жене Нижний, а жили почему-то в Москве - бардак.
Так и существовали… Внешний мир отсутствовал, зато присутствовало наше просвещенное мнение о том, что происходит за четырьмя стенами нашей хижины, и то, чем всё это безобразие просто обязано закончиться. Закончилось оно не скоро, а точнее только началось через пятнадцать лет приведения приговора «на любовь и верность» в его законное, хоть и не всегда логичное исполнение…
Выйдя на свободу я понял как сильно изменился тот самый мир, о котором все эти долгие годы имелось только (и столько!) интереснейших, но увы, совершенно бесполезных суждений. Он изменился внешне и внутренне, анфас и в профиль, будто его просто – напросто подменили, изрядно подустав от реставрации старого, высокоморального и в чем-то по детски наивного мира. Нет-нет, некоторые девушки еще что-то слышали о Бердяеве и Гумилёве, о революциях и столыпинских реформах, правда половина считала, что «это вроде еще до Пушкина было?» - с очаровательной блендаметовской улыбкой.
А что? Девичья память вообще всегда была предметом зависти мужской половины, особенно в делах деликатных, я бы даже сказал больше – делах сердечных. Когда мне первый раз в жизни пришлось объяснять девушке, что я её разлюбил, лгать, извиваться, краснеть и придумывать всё более и более доступные объяснения своего низкопробного поведения, девушка как и полагается, горько рыдала. Через полчаса страстных и горечных признаний я уже был сам готов поверить в то, как низко я пал… Однако девушка, как мне казалось, собрала остатки воли в кулак, внезапно перестала рыдать, словно человек-невидимка выключил душ, и прогнала меня вон. А еще через десять минут я увидел свою новоявленную потерю в студенческой столовой, пожирающей двойную порцию пельменей, изрядно сдобренных желтоватым майонезом. И ком в моём горле прошел, оставляя место лишь спокойному, без излишних нервов хихиканью над собственной тупостью. Ком в горле, но не ком в моей жизни…
Да, я падал в этот мир, потолстевший на двенадцать килограмм, поседевший наполовину, на три четверти потерявший способность к размножению, а точнее извлечению из этого сопутствуещего удовольствия. Как и все лентяи на свете, я делал это возвышенно, не торопясь, уважая собственное достоинство. (Не поймите здесь меня превратно). Я становился папиком, и не цеплялся за соломинку в древнем стиле «утопающий», так падал себе и ни о чем не думал. Разве что приходилось отвечать на вопросы: «где вечером поторчим? сегодня у тебя, или у меня? ты меня что к пашке ревнуешь? – так я с ним почти не трахаюсь!»
И я вспоминаю ту девушку, ну ту, которая выключила душ, и представляется почему-то, что падение и впрямь началось тогда. И выключили вовсе не душ, а свет в моей опустевшей душе.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
