Александр Ревич

6
Библиотечка поэзии
***
Беспроволочный телеграф души
сигналы шлет в распахнутую бездну,
в иные времена. И пусть исчезну –
ты, речь моя, исчезнуть не спеши,
побудь среди живых еще немного,
в живое сердце зарони слова
моей тревоги. Так меня звала
чужая стародавняя тревога
из тайных сфер, из позабытых эр,
о коих говорится: «Время оно»,
и где за сотни лет до телефона
жил Данте, жил Овидий, жил Гомер,
и нам дышать их сутью сокровенной,
поскольку на земле во все века
останутся отвага, и тоска,
и женщина в другом конце Вселенной.
1972
7
Александр Ревич
ПРОВОДЫ
Арсению Тарковскому
На черном полустанке
в задымленном году,
лежачие подранки,
мы слышали беду
там, на платформе чёрной,
где в паровозный вой
влился гобой с валторной
и барабан с трубой.
В вагоне санитарном
сквозь дрёму и угар
над запахом камфарным
взлетела медь фанфар,
и, словно по тревоге,
привстала вся братва:
безрукий и безногий,
а кто – живой едва.
За окнами вагона
над пёстрою толпой
мешался вздох тромбона
с взывающей трубой,
и женских плеч молчанье
в объятиях мужчин,
и детских глаз мерцанье,
и слёзы вдоль морщин.
Кого*то провожали,
и кто*то голосил,
8
Библиотечка поэзии
куда*то уезжали,
и барабан басил,
и вышла из*под спуда
всеобщая беда,
ведь были мы оттуда,
а эти шли туда.
1980
9
Александр Ревич
***
Быть может, это в детском сне
и, может быть, во время хвори
чернел тот ангел на стене
в пернатом аспидном уборе.
Грузинского монастыря
взошла стена сторожевая,
и, плакал дух, видать, не зря,
слезами камень прожигая.
Был детский сон, был камень глух,
и всё на свете было глухо,
как мы, слезами плакал дух,
и очень жалко было духа.
2000
10
Библиотечка поэзии
ПЕСЕНКА
Аркадию Штейнбергу
Не думать никогда о чистогане,
не дожидаться спелых виноградин,
Не плачь, мой друг, ведь мы с тобой цыгане,
есть конь у нас, и тот, чужой, – украден.
Приснятся кипарисы, но скорее –
сосновый бор, ольха или рябина.
Не плачь, мой друг, ведь мы с тобой евреи,
Есть дом родной, и тот, увы, чужбина.
От самого младенчества до гроба
скитается душа в жару и в холод.
Что толку плакать, мы бродяги оба,
есть молодость, и та – покуда молод.
Смыкаются над нами воды Леты,
холодные, как глубина колодца.
Что толку плакать, мы с тобой поэты,
есть песенка, и та – пока поётся.
1983
11
Александр Ревич
***
Ты– родная земля и эпоха,
я – лишь капля в реке бытия,
выдох, слово одно из*под вздоха
и одно из бесчисленных «я».
Капля тает под зноем июля,
иссякает и речь, как ручей:
в этом шумном строительстве улья,
в наслоеньях времен и ячей.
В наслоеньях и напластованьях,
в суете расставаний и встреч,
в поздних сумерках, в отсветах ранних,
где звучит материнская речь.
В этом царстве с багровой рябиной
и осиновой медной листвой
я, любимая, твой нелюбимый,
нелюбимый и всё*таки твой.
1987
12
Библиотечка поэзии
***
Car mon reve impossible a pris corps…
Paul Verlene. “Nevermore”*
В сон врывается листва,
море лиственного леса,
кров древес, ветвей завеса,
древний облик естества.
В сон врывается, как звон,
осеняя, укрывая,
эта песня ветровая,
эти зовы шатких крон.
И несут дорогой сна
в глубь зеленого чертога,
где кончается тревога,
где сквозит голубизна.
Этот сон, как жизнь твоя,
где под ветром всё в движенье,
где повтор и продолженье
колыбели бытия.
1987
13
Александр Ревич
СОБАЧЬЯ ПЛОЩАДКА
В тот год здесь исчезал за домом дом,
работа шла в жару и на морозе:
сперва крушили стены, а потом
трудились экскаватор и бульдозер,
затем возникли краны, блоки стен.
бетонной просекой вели дорогу,
возник проспект просторный, а затем
что было, позабылось понемногу,
но где*то здесь в арбатских закутках
дома недавно площадь обступали,
в листве звенела перекличка птах,
и памятник стоял на пьедестале,
фонтан с литьём собачьей головы,
теперь такого не найдешь, увы,
а мы здесь мимоходом пробегали,
не замечая шумной детворы,
поскольку было нам не до игры,
поскольку было нам не до прогулок,
и всё исчезло – окна и дворы,
но этот разорённый закоулок –
в тебе не потому, что был велик,
а просто в память врезались фасады,
собачья морда и чугун ограды,
и так живут. Пока душа велит.
1987
14
Библиотечка поэзии
КВАРТИРА
Здесь дом, куда вовеки не войти мне,
и двор, зажатый каменным каре,
направо дверь…Что может быть
интимней,
чем полумрак подъезда в сентябре,
когда лучи не достают окон
и лампочки не светят допоздна,
а если дождь гремит по водостокам,
и вовсе эта лестница темна.
Шагнуть бы в эти сумерки и споро
подняться по ступеням, а затем
нырнуть в знакомый хаос коридора,
где сундуки соседские вдоль стен,
где на крюках висят велосипеды,
салазки загораживают путь,
где было всё – и радости, и беды,
которых, к сожаленью, не вернуть,
хоть этот мир до боли узнаваем:
хор перебранки в кухне, визг пилы,
стук молотка, скрипучие полы –
всё это было коммунальным раем,
теперь достойным всяческой хулы.
Убогий быт, несчастная эпоха,
но как её теперь не назови,
всё это было в дни царя Гороха
порой надежд, печали и любви.
15
Александр Ревич
ОКНО
Подумать только, как давно
входить случалось в эти двери,
глядеть в просторное окно,
где листья шевелились в сквере
на дне квадратного двора,
где раздавался скрип качелей,
перекликалась детвора
и ясным утром птицы пели,
а там, над кровлей жестяной,
громадой каменной нависший,
краснел почтамт глухой стеной,
слепил своей стеклянной крышей,
и это виделось в окне
из комнаты, где посредине
стоял мольберт и, как во сне,
высвечивалось на картине
окно, покатой кровли жесть,
над кровлею стена без окон,
всего теперь не перечесть,
но помнится, как чёрный локон
смахнула женщина с лица
и опустила кисти в банку,
а рядом плавала пыльца
в луче прохладном спозаранку,
и снова видится сейчас
16
Библиотечка поэзии
тот заоконный образ чёткий
и взгляд усталый карих глаз
родной, увы, покойной тётки,
чей старый холст передо мной,
на нём окно, дома, а выше
стена над кровлей жестяной
и тусклый блеск стеклянной крыши.
1998
17
Александр Ревич
ФЛОРЕНЦИЯ.
УЛИЦА ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
Во Флоренции было не жарко,
с ветерком, а порою с дождем.
То карниз был укрытьем, то арка,
то собор, то случайный проем.
Распогодится – снова в дорогу
вдоль цветистой мозаики стен,
от порога шагая к порогу,
от угла до угла, а затем
вырос этот корявый, замшелый,
схожий с крепостью дом угловой,
тяжкой глыбой, надгробною стеллой
нависающий над головой.
В этой улочке узкой и серой,
в этом доме явился на свет,
всё изведавший полною мерой
знаменитейший в мире поэт.
Говорили о нём: что за чудо!
Говорили: на нём благодать!
А жилось ему в общем*то худо
и в аду довелось побывать,
в том аду, где удача бездарна,
где любой угрожает закут,
где по руслу любимого Арно
воды Стикса всинцово текут.
Но это однажды отнимут,
и в изгнанье придется нести
18
Библиотечка поэзии
воды, портики, небо и климат,
пронизавший до самой кости,
до кости… и тоска неустанна
по деревьям. Следам на песке,
по Тоскане, а эта Тоскана
лёгкой дымкой дрожит вдалеке.
Так вот, значит, иди и не падай,
зубы стисни и рта не криви…
Но ведь был ему в муке наградой
вечный свет безответной любви.
В безнадежной печали – величье,
и в ненастном свечении дня
пролетает, как луч, Беатриче
сквозь него, сквозь века, сквозь меня.
1987
19
Александр Ревич
СЫН ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ
1
Когда коснулось глаз
свечение пещеры,
младенца в первый раз
окутал сумрак серый.
Стояли холода,
студя золу мангала,
и, хоть взошла звезда,
тепла не доставало.
В тот предрассветный час,
когда знобило плечи,
пришёл один из нас,
детёныш человечий.
из света или тьмы
холодным новогодьем
явился в мир, как мы
обычно в мир приходим
на счастье иль беду,
чтоб встретить утро снова
в двухтысячном году
от Рождества Христова.
20
Библиотечка поэзии
2
Совсем не трудно гвозди вбить в
ладони
и промеж ребер засадить копьё.
Что делать! Зародилось в смертном
лоне
Его живое тело, как твоё,
и потому Он преклонил колени,
когда уснули спутники в саду,
и у Отца просил соизволенья
избегнуть казни, миновать беду.
Мы – ближние Его в скорбях и боли,
мы все от плоти плоть, от кости кость,
и стискиваем зубы поневоле,
представив, как вбивают первый
гвоздь.
3
Когда меж камней раскалённых
Его утомляла ходьба,
дышал он с трудом на уклонах,
и смахивал капли со лба,
и пил родниковую воду,
такую прозрачную встарь,
и нищую славил природу,
неведомый странник и царь.
21
Александр Ревич
4
Всё это виделось когда*то
в начале мира, на заре:
стекло оконного квадрата
в морозных пальмах, в декабре.
Всё это виделось спросонья:
за дверью белый зимний двор
и пиковая масть воронья
пространствам снежным вперекор.
Всё это было до сознанья:
тепло и пламя ночника
и призрачные очертанья
вещей, не названных пока.
Так возникал в глазах младенца
мир узнаваний и примет:
лицо, рука и полотенце
и древний смыл: «Да будет свет».
5
Говорят, в далёком ноябре,
в ночь, когда я вышел из утробы,
был мороз трескучий на дворе,
горбились за окнами сугробы.
22
Библиотечка поэзии
В давнем южном городе мело,
вьюга за стеною выла бесом,
окон запотевшее стекло
поросло дремучим белым лесом.
С кранов лёд свисал, не стало дров,
не топили печь, воды не грели,
с первого мгновенья был суров
ты, мой век, от самой колыбели.
Многое случится, а пока
ощутимы бережные чьи*то
две ладони, запах молока,
чья*то всемогущая защита.
Так, в одну из самых лютых зим,
в дни бескормицы и бездорожья
был незримой силою храним
маленький росток, подобье Божье.
23
Александр Ревич
***
Как стрела на излёте
при паденье в траву,
забываю о плоти,
только в звуке живу,
в звуке, в свете, в печали,
в том, что волей Творца
было Словом в начале
и не знает конца.
7 апреля 2000
24
Библиотечка поэзии
***
М. Р.
И ласточки мелькнувшая стрела
над самою водою пролетела,
не замочив свистящего крыла,
не окропив стремительного тела,
над зеленью зеркального пруда
вдруг вырвалась на волю из под спуда,
возникла невзначай из ниоткуда
и тут же ускользнула в никуда,
как бы слилась с безоблачным простором,
с прибрежными кустами и кугой,
являя мир, являя сон, в котором
и вечность, и бескрайность, и покой.
19 июля 2000
25
Александр Ревич
РАЙ
1
Здесь вечный день и сон в тени древес,
и солнечных былинок шевеленье,
и всплеск ручья, и шелестящий лес,
овечье стадо, а за ним оленье.
Здесь лев прилёг под лиственный навес,
и мирно дремлет волк. А в отдаленье
павлин уснул, и слон*тяжеловес,
и прочее лесное населенье.
Где это всё? Пришло издалека,
приснилось и растаяло – так странно
прямоугольником телеэкрана
бежит неуловимая строка.
и это всё пришлось нам слишком рано
забыть навек, чтоб вспоминать века.
2 октября 2000
26
Библиотечка поэзии
МОЛИТВА НОЯ
Земля деревьев, трав, лягушек и жуков,
коней и окуней, синиц и прочих тварей
даёт своим жильцам питание и кров,
оберегает свой гербарий и виварий,
хранит их от жары, от стужи и ветров,
дарит одним огнём властителей и парий.
Кто знает, что таит ленивый взгляд коров,
Зеленый глаз кота или собачий карий?
Уже разверзлась твердь и хлынула вода,
уже на дне морском поля и города,
не скроются в горах ползущие по скатам.
Воздай нам, Господи, за подлость и хулу,
но избавленье дай хоть малому числу –
созданиям Твоим, ни в чём не виноватым.
7 октября 2000
27
Александр Ревич
СОН ОБ АРМАГЕДДОНЕ
Где*то за туманом время оно,
но сырою ранью до утра
снится суходол Армагеддона,
а быть может, так звалась гора.
Как в столетнем фотоаппарате,
панораму застилает мгла,
где в последний раз сойдутся рати:
с чёрной тучей – белые крыла.
Кажется, лежал я в поле этом,
двигался ползком, срывался в бег,
думалось, сраженье будет летом,
но белеет почему*то снег:
почему*то снег лежит не тая,
под снарядный вой и свист ракет,
и оделась в снег гора святая –
место боя на исходе лет.
Я исчерпал страх, и дух спокоен,
бой уходит по сухой стерне,
Господи, я твой последний воин,
хоть в последний раз. В последнем сне.
18 октября 2000
28
Библиотечка поэзии
ЧАША
Мог бы совсем не родиться,
мог бы…Но слава Творцу!
вспомнишь забытые лица –
слёзы текут по лицу.
Снежное утро рожденья –
твой незапамятный мир,
тот, где чадили поленья
в печках озябших квартир.
Страху в глаза и отваге
острой крупою мело,
бились кровавые флаги
с белой пургою в стекло.
Снова пространство в сугробах,
вьюга и выстрелы в лоб,
и на холмах крутолобых
ноги вмерзают в окоп.
Всё это было когда*то
и остается вовек:
чёрные строки шрафбата
в белый впечатаны снег.
Жизнь завершается наша
зимней атакой во сне.
выпита полная чаша,
самая малость на дне.
29
Александр Ревич
***
Ева, девочка, дикарка
в мокрых космах до крестца.
Лучше не было подарка,
тверже не было резца.
Ева, женщина. Колдунья,
дочь, праматерь и прапра…
Ты в какое новолунье
вдруг возникла из ребра?
Бог мой! Что это за диво
за кустами на песке,
как склонившаяся ива,
топит волосы в реке?
Что за дерзкое лукавство
обжигает навсегда,
долгоного и рукасто,
и текуче, как вода?
Тот ваятель был не промах,
знал он форму, ведал суть.
А в боку торчит обломок,
не забыть и не вздохнуть.
.
.
.

.
.
.
Невозможно пройти сквозь кирпичные стены,
Сквозь бетонные швы и цементный раствор,
Я в темнице томлюсь в обвиненье измены,
Жду решенья суда и горячий костер.

В оскорблении чувств я рвану из ботфортов
Четвертушку бумаги с гусиным пером,
В окружении женщин бездушных и мертвых
Я невинность ищу и пишу о святом.

Со стола брошу птицам последние крохи,
Жеребцу подарю дорогие цветы,
Я живу во враждебной поэтам эпохе,
Где любовь, как товар, что-то вроде еды.

В предложениях смысл изменился по сути,
Воровство помогает финансам страны,
Все вверх дном, все знакомо до боли, до жути
И на каждом штрихкод, как наклейка цены.

Как подбитая утка лечу по привычке,
Шевелюсь, как куски на земле червяка,
Я прошу об одном, чтобы дали мне спички,
Как последнюю милость огонь костерка.

Для паяцов тряпичных жар солнца не страшен,
Но прожить им нельзя без еды и воды,
Я мечтаю о речке, где поле ромашек,
Что поэт это искры летящей звезды.
.
.
.

.
.
.
В отоплении дома, в системе из труб
Мир иной в самотечном движеньи разбойный,
С бородой водяною сидит в нем суккуб,
Размышляет о тьме, незаконченных войнах.

Как томительна скука, грызня возле муфт,
Чтобы вырвать металл и прорваться на волю,
Чтобы сила воды, как удар катапульт
Привело бы фундамент бетонный к расколу.

Дух воды заревел бы, как загнанный зверь,
Вал сорвав с колесом основного насоса,
Через швы перекрытия с места в карьер,
Превратил бы фасад в ледяные наросты.

В стыке стен охладил бы лицо невзначай,
В них подтеки оставив в отрыжке кислотной,
И цементный раствор прошептал бы "прощай",
Вытекая из кладки кирпичною рвотой.

Как застонет натужно контргайка и сгон,
Чтобы фильтр-грязевик лязгнул хищно болтами,
Это мрачный старик, он во тьме заключен,
Шаровой кран трясет и на стыках болтает.

Почему напряжен вечерами мой слух
И я верю в суккуба и слуг-невидимок,
В то, что трубы, как руки горячих подруг
Что-то злого хотят, жарко дышат в затылок?

В батареях гудит и скребет по резьбе,
Вновь труба отопленья в подвале остыла,
Это значит в котлах Дух опять не в себе,
Трубам длинным отдав все последние силы.
.
.
.

.
.
.
Разлахмаченной кистью раскрасит тайгу
Ветер северный в хлопьях намокшего снега,
Бросит в хмыз у ручья золотую серьгу,
Дернет белку за хвост в пируэте разбега.

Снег колючий насыпет как будто взаймы,
Видно копит его для красавицы хлёсткой,
Для метели визжащей, подруги зимы,
Рассыпающей ночью холодные блестки.

С каждым годом все меньше становится мух,
Белых, острых, холодных, по небу летящих,
У зимы нет напора, с печалью старух
Она месяц декабрь над обрывами тащит.

В волосах тает снег и ресницы влажны,
И горит, как душа у забора рябина,
Что-то входит в меня, в мою кровь, в мои сны,
Что заставит дрожать лунный свет без причины.

Свет неверной луны манит ночью меня,
В черном небе висящий на ниточке камень,
Что хочу, что ищу, я не знаю сама,
В плаче света и звезд под моими ногами.
.
.
.

.
Три минуты
.
Нет ничего важнее утренних минут,
Когда я выйду из палатки без рубашки,
Костры горят и стон ревущих катапульт
Пока не слышен в очертаньях стен и башен.

В траве кузнечиков зеленых трескотня,
Жучков и паучков зловещих разговоры,
Скрип упряжи и где-то ржание коня,
И на пригорке вестник смерти, черный ворон.

Как будто бы богам войны невмоготу,
Решили отдохнуть, чтоб сбросить груз сомнений,
У них, как и у нас, не ценят доброту
И любят пить хмельной настой растений.

Заря покажет вдалеке багровый глаз
И по траве пойдет с пылающей косою,
Кто скажет мне, кто упрекнет, как я увяз,
С войной играя словно с девкою срамною.

Я ошибусь, что город взять не тороплюсь,
Порвав жгуты, ремни в машинах торсионных,
Но я попробовал, как пробуют арбуз,
А в Риме любят героизм и непреклонность.

Пожму плечами легкомысленно, увы,
Ведь непреклонность — это признак психопата,
Забить людьми живыми крепостные рвы,
Не удостоить мертвых словом или взглядом.

Что за урок мне город этот преподнёс
И почему я поутру в раздумье замер,
Я между Сциллой и Харибдой вижу мост,
На нем решенья принимаем мы не сами.
.
.
.

.
.
.
Отрады нет и в сумраке келейном
Тку полотно из темноты, из звезд, из пуль,
Что может быть колючей, чем репейник
И громче, чем удар баллист и катапульт?

Легко смущать мужей чужих речами,
По заводям бродить, вылавливать угрей,
В очередях расталкивать плечами,
Кого невольно принимаешь за людей.

Шумит осока, кланяется мрачно,
И скальды выгонят на луг пастись подруг,
Волчиц под маской коз, овец невзрачных,
Под причитанье псов, испуганных тварюг.

Кому сказать, что участь не приемлю,
Что снег на воротнике, как воровство,
Не учат в школе — берегите землю,
Покажут глобус, надо всем любить его.
.
.
.

.
.
.
За беспечность меня закидают камнями,
За ошибки свои поплачусь головой
И не сесть и не встать, я обложен флажками,
И всегда кто-то есть за моею спиной.

Про меня говорят, что беспутный повеса,
То, что к цели иду я порой напролом,
Сердце женщин не скрыть за железной завесой,
Вот и шлют мне плутовки записки тайком.

В накрахмаленных платьях я вижу доспехи,
Звон корсажей двойных отдается в ушах,
Если муж кастелянши любимой уехал,
То подаст мне служанка за окнами знак.

Серп угрюмой луны словно горб инвалида,
Задевая о тучи и кроны дубов,
Высекает из неба осколки пиритов,
Осыпаясь под ноги дождем огоньков.

Чтоб в альковах у дам я забрал бы невинность,
Им оставив надежду, как призрачный дым,
Я мошенник и плут, это горько, цинично,
Словно моль в их сердцах — за шкафом платяным.

Лица старых подруг мной давно позабыты,
Поцелуи и встречи в обрезках минут,
Ловелас — это зелень и холод нефрита,
И осиновый кол с ним бессмысленный труд.
.
.
.

.
.
.
Я помню частокол, обугленные сучья,
Как медленно на землю падал белый снег,
Падение с коня и в горле боль удушья,
Над головою кол осиновый и смех.

Туман поможет и поганки на болоте,
Как объяснить все это горе-докторам,
Что дерева кусок носить сейчас не в моде,
Что он под сердцем раскололся пополам.

Внутри меня осталась молодость и сила,
Под крышкой хрупкой, из осиновой коры,
Внутри ларца последний крик, как я завыла,
Как пряталась в лесах до утренней зари.

Обломок дерева под сердцем словно память,
Как я когда-то утром встретилась со злом,
Пять рыцарей лежать осталось между пнями,
Навечно обвенчавшись с холодом и мхом.

Все за ошибки платят жизнью в наше время,
Не учат в школах, как опасен борщевик,
Когда пыльца летит, кружась между деревьев,
То видно леших, ведьм, русалочий плавник.

На свете много, одержимых странной думой,
Что уничтожим то, чего мы не поймем,
Так мне, кикиморе зеленой и угрюмой,
Пощекотали грудь осиновым колом.
.
.
.

.
.
.
На окраине леса меня обложили
И погнали к деревне под крик егерей,
Помню жжение пуль словно бьют тебя шилом
И вбивают под кожу иголки ежей.

Я в испуге бежала по гати к болоту,
Чтоб спастись от людей, от пришельцев извне,
Чтобы в топи на дне обрести вновь свободу,
Превратиться в сучок на каком-нибудь пне.

Что за мода у них и поверье с осиной,
Чтобы в сердце вогнать с громким возгласом кол,
Кто сказал, что исчезнет нечистая сила,
Упадет бездыханно, как тряпка под стол?

Эта встреча в лесу крепко врезалась в память,
Как от конных и пеших я чудом спаслась,
Их с десяток осталось лежать между пнями,
Полюбив холод мха и болотную грязь.

На распутье миров, где туман мирно дремлет,
В фиолетовых пятнах растет борщевик,
Там с летящей пыльцой изменяется время,
Слышно пение ведьм и русалочий крик.

Беззаботно ведут стайки фей хороводы,
Под лопаткой у них по четыре крыла,
И в дозорах стоят, совершают обходы
Три лесных колдуна, упырей веселя.

Как же много на свете людей одержимых,
Свято верящих в книги, в порядок, в закон,
Так однажды и я в тех местах нелюдимых
Оказалась стоять перед чьим-то ружьем.

Приключилось однажды, когда была юной,
Длинноногой кикиморой в чаще лесов,
В человеческий рост борщевик в зной июня
Дверь в пыльце приоткрыл на развилку миров.
.
.
.

.
.
.

Лесным красоткам покажу я новый фрак
И по траве пройдусь, как франт молодцевато,
Ус подкручу и покачаюсь с ветром в такт,
Бросая вниз росу букашкам словно злато.

Я черный жук, последний зодчий темноты
В листве зеленой под хитоном неприметный,
Дороги строю и надежные мосты
Из веточек, сучков и мха, клочков газетных.

В лесу дремучем приключеньям нет конца,
Здесь по-мальчишески нет драк без перемены,
У элегантных дам разбитые сердца,
У кавалеров лбы в карабканьи на стены.

Как хочется увековечить эти дни,
Чтоб обо мне в лесу осталась где-то память,
Укрытия, крестом помеченные пни
И береста берез в узорах под ногами.

Я долгоносик, я опасный короед,
От братии моей не знает лес защиты,
Моя мечта, чтоб строить много-много лет
Дворец, где нет опор, где башни словно нити.

Пусть я ослепну, навсегда исчезнет слух,
Но живопись моя в узорах совершенна,
Свой стиль работы я назвал "Большой испуг",
Любой талант быть должен с детства патогенным.
.
.
.

.
.
.
Капли крови своей уроню на песок,
Не спрошу никого, где смысл в том, чтоб родиться,
Для кого-то дворцы, из порфира чертог,
Мне лишь слышать всю жизнь крики жалобной птицы.

На окраине леса растет борщевик,
Охраняет меня, мир последних видений,
Даже тот, кто все время идет напрямик,
Обойдет нашу топь, где летящие тени.

Всполох птиц горделивых на бурых камнях,
Это снова русалки меняют обличье,
Раздраженье и гнев, как печать на устах,
На невзрачной личине в веснушках девичьей.

Кто сказал, что чураюсь заезжих людей,
Страх не лью из ковша в час заката вечерний,
Мне решимость нужна, чтоб Великий Помпей
В одобренье кивнул из небесной таверны.

Зелень глаз и волос не отмыть никогда,
У кикиморы юной нет больше иллюзий,
В сонной заводи синей вскипает вода
И выносит на берег мальчишек безусых.

Я столетия жду, кто никак не придет,
Чтоб алатырь холодный мне вынуть из сердца,
Чтоб страданья ушли, плен коряг, холод вод,
Чтоб смогла наконец я под солнцем согреться.

Чтоб смотреть без испуга на краски зари,
Ощутить, как под кожей пульсируют вены,
Чтоб забыть навсегда, как кричат пескари
И поют о любви по ночам цикламены.
.
.
.

.
.
.
В отраженьях кривых вижу лица подруг,
В освещении тусклом с облезлою кожей,
В глубине желтых глаз затаился испуг,
Страх и ужас друг с другом немного похожи.

Старец в струпьях седой даст напиться воды,
Он один только знает, где водятся мыши,
Он смотритель и страж, он со всеми на ты,
Лучший друг для гадюк так опасно застывших.

Бородою седой для приличья тряхнет,
Прут достанет стальной для египетской кобры,
Каждой твари когда-то настанет черед,
Для ковчега зачем-то был каждый отобран.

Золотые колосья растут в стороне
От скопленья шипящих с раздвоенным жалом,
В серпентарии этом, так чудится мне,
Как в театре идет все к развязке с финалом.

По ночам не могу больше спать на камнях
И тревожно менять под луною обличья,
Я химера, я змей и на первых порах
Похожу по земле под личиной девичьей.

От смущенья уйду в дальний угол пещер,
Что-то в горле стоит поперек темным комом,
Я осталась одна из змеиных химер,
Никого не осталось от прежних знакомых.

Каждой твари по паре, кто это сказал
И остался при этом собою довольным,
Для меня муть стекла, неизвестность зеркал,
Чтоб у старца в плену вечно быть подневольной.
.
.
.

.
.
.
Соловей поперхнется от свиста тоской,
Поджидая несчастных в февральскую стужу,
В окаянных местах он разбойник лихой
И с тугим кошельком заберет чью-ту душу.

На суку он сидит на Оке, на Донце,
В разноцветной рубахе свистит одичало,
Под луною покажет себя он в красе,
Чтобы страх пробирал до костей для начала.

Бросит плащ на дорогу тумана и тьмы,
Повернется к тебе в гнойных язвах и струпьях
И дохнет на тебя, как мороз Колымы,
От которого порох слипается в ружьях.

Люд торговый трепещет, кричит вразнобой
И звенит в их мошне золотая монета,
Витязь выронит меч из Дамаска стальной,
С рук невесты сползут дорогие браслеты.

Каждым утром смотрю у воды на восход,
Каким боком ко мне этот день повернется,
Слышу свист соловьев, что настанет черед,
Что когда-то и я не согреюсь под солнцем.

Что однажды дойду до запретной черты,
Погублю молодцев на проезжей дороге,
Незаметно для всех, на суку с высоты
Буду прыгать идущим с товаром под ноги.

Что пугать моим именем будут детей,
Говорить, что сова мне садится на плечи,
Что удел соловья петь не ради людей,
Показать он боится лицо человечье.

.
.
.

.
. 07.06.2026 ---- KNDSG
.
Принесу для продажи фламандские ткани,
Кружева из Брабанта и бочку вина,
Перед нами лежит долгий месяц скитаний,
Бездорожье и хаос, и звездная тьма.

Маркитантка всплакнет, но бывало и хуже,
Князь на сборы дает пару лишних часов,
Я в тайник положу порох, пули и ружья,
И канат из пеньки, чтоб пройти через ров.

Мы лазутчики с ней, мы для князя шпионы,
Мы как ветер гуляем в тылу у врага,
Наблюдаем, где легче взломать оборону
И когда и куда надо двинуть войска.

Пыль поднимется к небу, исчезнет кибитка,
Разве я в этой жизни об этом мечтал,
Чтобы вечно считать прибыль, риски, убытки,
У путан целовать губ припухших овал?

Мне милее всего крики девок румяных,
Чтоб гоняться за ними и падать у ног,
Просыпаться с любимой в стогу утром ранним
И смотреть, как ползет по траве паучок.

Маркитантка и я, неразлучные двое,
Для своих и чужих, мы для всех не свои,
Как предвестники штурма, победного боя,
Мы как капельки яда на жале змеи.

Где-то бьют в барабаны с невиданной силой,
Князь на помощь зовет смерч шальной и дожди,
А за нами, как след, только ржанье кобылы,
Скрип кибитки с привычным для уха "Иди!"
.
. 07.06.2026 KNDSG
.

.
..................KSNG283........
.
Предчувствие

Пряди кос распущу, посмотрю на закат,
Как он красит багровым болота и речку,
Горько плачет кулик, здешних мест этих бард,
Для людей и для птиц в непонятном наречье.

Страх нагонит в ночи на суку Соловей,
Повелитель лесов и король безобразий,
Снег взлетит пеленой, упадет на коней,
С крон деревьев осыпется медленно наземь.

Не останется утром следов на земле,
Кроме сумок, зонтов и засохшей березки,
Из травы подмигнет красным глазом браслет
Из рубинов, упавший вчера из повозки.

Этот лес окружил, взял в кольцо борщевик,
Деревеньку с людьми, у причала баркасы,
Здесь ударит в лицо Соловья хриплый визг,
Чтоб из леса скорей все ушли восвояси.

Пару ягод рябины сожму в кулаке,
Как люблю я их горечь на ветре морозном,
В ней тоска хищных птиц с тенью рыси в прыжке,
С беспокойным плющом, вверх ползущим по соснам.

Под кустами лежит снова чье-то тряпье,
Слух бежит обо мне от деревни к деревне,
Под луною меняю обличье свое,
Я для всех дикий зверь, я бездомный кочевник.

В борщевик упадет под луною звезда,
Соловей заиграет на сломанной лире,
Три деревни вокруг в бурый мох превратя,
А над ним только смех в хороводах валькирий.

Лес откроет врата в мир волшебных чудес,
Не оставит меня никогда без вниманья,
Беззаботной валькирией стану я здесь,
Буду пташкой порхать на заре утром ранним.

Соловья на суку больше я не страшусь,
По походке меня узнает издалече,
Он хохочет со мной, мглою кроется Русь,
Так опасно его и мое красноречье.
.
.
.

.
.
.
У волчиц одиноких нет правил иных,
На себя полагаясь, на хватку, инстинкты,
Что нельзя доверять ни своим ни чужим,
Что друзья на охоте бывают убиты.

Шерсть поднимется дыбом, пригнется трава,
Смерть летит с вертолетов над лесом парящих,
Почему их над склоном всегда только два,
С чешуею из стали чудовищ над чащей.

Где-то есть их гнездо высоко на скале,
Где мазут и бензин в глубине черных трещин,
Где пропеллеры их в темно-синей смоле,
Из небес вытекающей с громом зловещим.

Я с рожденья учусь различать за сто вёрст
Шум колес, гул моторов от птичьего грая,
Пусть споткнется вожак, лучший друг будет мертв,
Я пригнусь и уйду между сосен петляя.

Брызнет кровь и окрасит подножие скал,
Грудь подставив свинцу в неумении падать,
Кто вчера в мое ухо так нежно рычал,
Заградит и спасет от смертельного града.

Подползу незаметно к чужому костру,
Нападу со спины, как бывалый кочевник,
Чтобы песню пропеть, как друзей поутру
Я однажды нашла возле дальней деревни.

Как в предсмертной улыбке ощерив клыки,
В грязной яме лежала убитая стая,
Как смотрела часами в слепые зрачки
И клялась отомстить от тоски замирая.

Понесется над лесом мой свадебный стон
И на мху, на покрытой росою фланели,
Под луною вожак, с ним стоим мы вдвоем,
Потому что тогда только мы уцелели.
.
.
.

.
.
.
Утренние мечты (Конкурс СЮРРпрайз -113 от 03. 03. 25)

Я представлю себе, как летит лепесток,
Как по кочке ползет паучок инфантильный,
Что лежит на листе лопуха башмачок,
С нижней юбкой букашки, с колечком фамильным,

Что была вечеринка с жучком озорным,
Пили чай и давились пирожным и смехом,
Что кузнечик-хвастун всем в глаза пускал дым,
А потом вдруг куда-то поспешно уехал.

Одуванчик в раздумье качнет головой,
Направление к дому покажет к болотам,
И мне бросится в ноги цветок полевой,
У тропинки за первым ее поворотом.

Упадет и завяжется в тоненький жгут
Поясок из вьюнков с паутинкой блестящей,
Каждый знает в лесу, что счастливый маршрут
Соловей охраняет, на ветках сидящий.

Соловей засвистит и исчезнет жучок,
Пропадет паучок и с букашкой кузнечик,
На земле отведен в жизни каждому срок,
Чтоб на память хранить в сердце ворох колечек,

Чтоб смеяться и плакать, встречая рассвет,
Соловья проклиная с луной очумелой,
Что от сердца ключи в паутине, где свет,
Прикрепленной к фате паучком неумело.
.
.
.

.
.
.
Ястреб чертит на небе загадочный круг,
В хладнокровии нет на земле ему равных,
Камнем падает вниз и мне слышится — Друг,
Я такой же как ты, смерть несу для несчастных.

Я убийца наемный и всем невдомек,
Что стихи я слагаю, поэмы и оды,
Для дуэлей ищу благовидный предлог,
Чтоб потом волочиться за дамой придворной.

Женщин много на свете и все хороши,
Жаль, что надо всегда отвечать за поступки,
Находя у любимой в корсаже ножи
И стилет в кружевах накрахмаленной юбки.

Негодует король, объявляет войну,
Люди мрут словно мухи от кори и оспы,
Я влюблюсь снова в женщин, как в эту весну,
В аромат росных трав и цветов грациозность.

Обещаю всегда, что, конечно, женюсь,
Как стервятник кружусь в стороне на отшибе,
Для замужних матрон я как овод и гнус,
Осужденье толпы им дарю и погибель.

Пару мыслей в ночи набросаю в блокнот,
О морали, о том, что зовется фривольность,
Что изнанка любви — это смрад нечистот,
Но о ней говорить неприятно и больно.

Под луной вижу тени погибших солдат,
Вижу женщин нагих с головами гиены,
Мои мысли кружатся, как птицы летят
И в сердцах юных дам вызывают смятенье.
.
.
.

.
.
.
Факел вспыхнет в ночи желто-красным огнем,
Караван испугает, идущих с товаром,
На ветвях Соловей как всегда с кистенем,
Пахнет горькой смолой и хмельным перегаром.

Опрокинется небо, как старый котел,
Чтобы звезды ловить без перчаток руками,
Кто судьбу в колыбели такую нашел,
Чтоб шептать Соловьям — Хорошо, что я с вами.

Тот, кто верит в судьбу, тот, конечно, блажен,
Я же верю лишь в свист, обещающий хлеба,
Под луной я всего лишь невзрачная тень,
Из которой кошмар с наваждением лепят.

Визг испуганных женщин раскрошит бетон,
Не к лицу им встречаться с разбойником троллем,
Здесь с рожденья в лесу всяк к нему приучён,
Слышать крик Соловья с его свистом веселым.

Сколько пальцев в ночи вижу я на руке,
Почему ощущаю растущие крылья,
Вижу каждую жилку в бегущем жучке,
Сердца стук слышу их под хитоном мантильи?

Соловьи начинают под звездами вой
И смотря в отраженье, застывшее в луже,
Вижу я не себя, вижу лик неживой
Хищной птицы на ветках в морозную стужу.

Вдруг пропали веснушки, пропала коса,
Шепот листьев ночных, что ее ты не трогай,
До зари мне осталось четыре часа,
Чтоб вернуться домой по знакомой дороге.
.
.
.

.
.
.
Отраженье в реке не смогу обмануть,
Оно скроет мой лик, мои косы, веснушки,
По ночам как и все я смотрю на луну,
С волчьей стаей в лесу на далекой опушке.

Словно бьют батогами орут соловьи,
С первым лучиком солнца сидят на заборе,
Полусонно смотрю я на них в забытьи,
В этой жизни они неплохие актеры.

Борщевик захватил три деревни и лес,
Его листья летят и садятся на плечи,
Сладкий сок из стеблей, эту липкую смесь
Каждый выпил, теряя лицо человечье.

Этот сок превратил незамужних девиц
В стаю хищных волчиц кровожадных с клыками,
В полнолунье любому скажу я "молись",
Ничего не поможет, чтоб справиться с нами.

Раскаленным железом мне выжгли клеймо,
Те, кто сущность иную бояться увидеть
И не могут понять, почему в день седьмой
Я меняю свой лик, свою суть, как обитель.

На мосту разобьется опять грузовик,
Чтобы паре волчиц стало легче на сердце,
Чтоб смеялись русалки, войдя в борщевик,
Не могли на лежащих всю ночь насмотреться.

С валунов под водой поднимается муть,
Жжет мне знак на плече с волчьей мордою хищной,
Слышу голос болот: Что же ищешь ты тут,
Раз тебе не дано стать счастливой и сильной.

Знаешь ты, что алатырь в руках у волвов,
Потому борщевик в этот час незакатный
Шепчет вечную песню под крыльями сов,
Для меня и других путь потерян обратный.
.
.
.

.
.
.
Закричит на заборе истошно петух,
По реке поплывут льдинки с листьями мимо,
Кто вчера говорил, что он преданный друг,
Стал сегодня другим, позабыл твое имя.

Ранним утром морозным туман, как стекло,
С каждым вздохом скрипит, горло колет иголкой,
С человечком зеленым влетит НЛО,
Неудачно застрянет под прядью в заколке.

Домовой с человечком сыграют в лото,
Будут крошки кидать словно мяч волейбольный,
Чтоб однажды весной с места стронулся дом,
Изменил бы свой вес и взлетел к колокольне.

С домовым, с человечком я стану другой,
Клен покрасит мне косы багряно-зелёным,
Поменяю свой облик и стану худой,
Взятой в плен НЛО, к чудесам принужденной.

Расплывется в воде, как олифа, заря,
И растелется плес, как узорчатый пояс,
Возле ив простою в забытье до утра,
В тяжких думах, что жизнь нескончаемый поиск.
.
.
.

.
.......KSNG 282..........KSNG 282.....
.
Замигает дисплей, ослепляя меня,
Строчкой пляшущих цифр, что сгорел гидропривод,
В этом лифте стою совершенно одна,
В животе из огней механической рыбы.

В узкой шахте бетонной сгорю я дотла,
В горьком дыме взойду по-геройски на плаху,
Как расплата за то, что я всех предала,
Поцелуи срывая, как красные маки.

Хорошо, что словами стараюсь не тлеть,
Между жизнью и смертью, двумя берегами,
И мигает строка, что мне в лифте лететь
Тридцать восемь секунд с моим весом, с вещами.

Лифт застыл неподвижно, не двигаясь вверх,
Мой дисплей со строкой удивительно краток,
Вижу дату и год, что сегодня четверг,
То, что мастер придет устранить недостаток.

В этой шахте бетонной я чувствую дым,
Пол дрожит от вибрации снова и снова,
Здесь никто из кабины не выйдет живым,
Мы сидим в западне, я в силках птицелова.

Мне в избитых словах не найти ничего,
Точно также, как в лифте ползущим обратно,
Чтобы выйти на свет, на этаж нулевой
И забыть про свой страх в звоне троса набатном.

Почему на стене кнопок нет "старт" и "выкл",
Если что-то внутри поломалось, сгорело,
У любого мотора есть заданный цикл,
Нет в таблице ошибок, что все надоело.

Вновь в бегущей строке, что не выдержит трос,
Что канаты такие менять надо чаще,
Что кабина со мной настоящий курьез,
Как улитка ползет вниз по шахте дрожащей.

Все трясется вокруг, все вокруг дребезжит,
Установочный шкаф, словно зверь на арене,
Я в кабине хочу чуть подольше пожить
И ползу через дверь, обдирая колени.

Тридцать девять болтов разлетелось к чертям,
Вновь механик кричит, что я жертва прогресса,
И течет по спине, по щекам, по вискам,
То ли копоть и гарь, то ли масло с железом.
.
.
.

.
.
.
У подножия гор лагерь был чужаков,
Днем и ночью они рыли ямы, траншеи,
Видно кто-то в Москве верит в силу волхвов,
Не боится свернуть в экспедиции шею.

Три деревни уже окружил борщевик,
В его царстве теперь больше нет листопада,
В тишине предрассветной выходит плавник
Из сплетений корней возле дикого сада.

Рыбы в норах живут, не нужна им вода,
Ветер шепчет, чтоб я из деревни бежала,
Что найдут чужаки под землей без труда
Заколдованный камень, изогнутый жалом

Этот камень везли через сорок земель,
Чтобы спрятать его в сундуке незаметно,
И теперь у болот кружит голову хмель,
В них купцы исчезают с товаром бесследно.

Знаю я, что алатырь зарыт где-то тут,
Он меняет цвет глаз, входит в кровь словно вирус,
В полнолунье садится, как птица, Сатурн,
Подустав от орбит и круженья на выруб.

Каждый третий четверг вижу я у ворот
С желтым глазом девицу с сумой перемётной,
Поднимается ветер и листья несет,
Вместе с речью ее и тоской безысходной.

Упадут семь колец драгоценных к ногам,
У алатыря кровь вновь прольется на землю,
В этот день мне придется придти к чужакам,
Объяснить неприязнь, что я их не приемлю.

Превратятся в столбы соляные они,
Зелень кос бросит в воду безмолвная ива,
Мне придется опять камень тот схоронить
И в сто тысячный раз написать на нем имя.
.
.
.

.
.
.
Случай Конкурс СЮРРпрайз -125 от 26. 05. 25

Мир покатится вниз, как никчемный клубок,
Я юлой закружусь и истошно завою,
Крепость с ходу не взять, я покляться бы мог
На иконах святых и своей головою.

У Великого Кормчего норов и нрав,
Он не видит кричащих, облитых смолою,
Я сегодня, как пес, морду к небу задрав,
Вижу лица волхвов, говорящих со мною.

Мир лежит на щите, на спине черепах,
Как заколка и брошь для богинь и пошлячек,
Помню Кормчий сказал как-то мне впопыхах,
Что бессмерртье, как глыба, как камень лежащий.

Что от брошенных женщин скандалы и крик,
За спиною моей недомолвки и плачи,
В череде похождений пока не постиг,
Как скрывать свою тень с хищной мордой собачьей.

Ветер был невидимкой, наверно, рожден,
Собеседник и друг с кучей разных вопросов,
Для чего одному штурмовать бастион,
С легионом калек, престарелых с артрозом?

На повозку прибью для удачи свой щит,
Жизнь свяжу с маркитанткой со шрамом под глазом,
Если ветер затих, слышу я, как трещит,
Мир зажатый в руке, у властительной мрази.

Я во сне слышу смех, звон кимвал и кифар,
Слышу клекот орлиный летящих валькирий,
Это Кормчий сказал, что вся жизнь словно фарс,
Что стреляют по нам, по мишеням как в тире.

Маркитантка и я в тупике для двоих,
Где любовь, как росток к свету тянется робко,
Всем влюбленным поможет на небе старик,
Чтоб на свадьбах кричать хриплым голосом "Горько!"
.
.
.

.
.
.
Одна Конкурс СЮРРпрайз -126 от 02. 06. 25

"In der Not frisst der Teufel Fliegen": В минуту отчаяния и черт ест мух (нем. пословица)

Про себя я скажу — хорошо, что одна,
Повелитель исчез, растворился бесследно,
Я из слов возвожу словно зодчий дома,
Из стекляшек пустых, из сравнений бесцветных.

Поэтесс и поэтов бесчисленных тьма,
Пишут оды, поэмы, марают бумагу,
В этой жиже словес — по колено дерьма,
Где утопят шутя просто так бедолагу.

Быть шутом на подмостках бессмысленный грех,
Бубенцами греметь у «бояр семи знатных»,
В наше смутное время — услада для всех
О деяньях вещать на плакатах наглядных.

Колокольня Ивана — у всех на устах,
Поражает умы благолепной постройкой,
В ней невидимый глаз — в пелене, в парусах,
В скорлупе облаков, удальства и изгойства.

Никого, никогда я спасти не смогла,
Ничего не смогла со псалмами в смиреньи,
Черным углем пишу, что нет более зла,
Чем пытаться войти сквозь закрытые двери.

Где-то есть преисподня и царство чертей,
Обжигающий пар благовоний и масел,
Мне придется как черт есть личинок, червей,
Говоря, что жива и что мир наш прекрасен.
.
.
.

.
.
.
Жизнь проходит в пути, в тяжких странствиях дальних,
В окруженьи злодеев и глупых людей,
Счастъе каждой лягушки в болоте банальном
Квакать громче других, удивляя мышей.

Мой удел соблазнять дам замужних лукаво,
Сочиняя стихи, прославляя их честь,
Проливать свою кровь за отчизну и славу
Хорошо, что еще она все-таки есть.,

Я живу одним днем, одной ночью, "сейчасом",
Постоянно кривлю ради правды душой,
Как признаться мне в том, что народ это "мясо",
Что солдаты идут словно скот на убой.

Я в трясине интриг в одну точку уставясь,
Размышляю о том, что вокруг пустота,
Мир с катушек слетел, управляет всем дьявол,
С бородой из гадюк возле хищного рта.

Комплимент заслужила любая дурнушка,
Ей приятно услышать, как кто-то влюблен,
Получить от поэта стихи с безделушкой
И открыть ему дверь и впустить его в дом.

На лафете пишу, как на грязной ступени,
Что поэт и наемник грешил не со зла,
Я не верил в любовь и питал отвращенье,
К тем, кто сердце мое выедал словно тля.

Тяжело при дворе не блеснуть остроумьем,
Для стихов и для женщин всего две руки,
Я стою одиноко на площади шумной
И стираю с лица глупых женщин плевки.
.
.
.

.
....KSNG 279 v. 17.01.2026
.
Дух воды это я с бородою седой,
Демон труб, батарей и проклятье котельных,
Я мечусь возле муфт, возле гаек с резьбой,
Вырываюсь, как пар с черной злобой смертельной.

Вспомню с грустью о том, как довел я до слез
Молодую жену армянина банкира,
Всем собратьям своим я утер тогда нос,
Поднял дыбом паркет, сделал в мебели дыры.

Я готов хоть сегодня идти на Берлин,
Затопить Бундестаг в реве пара фальцетом,
Все преграды сломав, через щели плотин
Шпрее взять за грудки вместе с Рейном соседом.

Словно грязь потечет по фасаду раствор,
Грохот лопнувших труб, как разрывы снаряда,
Я представлю себе, что пылает костер,
Что злодей инквизитор беснуется рядом.

Мне рабочий в спецовке орет в ухо "есть!",
В мое тело ввернет сальник новый и трубки,
Он то знает отлично, что все это месть,
Никогда Дух воды не идет на уступки.

Я в котлах затаюсь, как боец на посту,
Чтобы вырваться вновь за черту горизонта,
Чтоб жильцы просыпались в холодном поту,
В нашем доме мы все, как солдаты на фронте.
.
.........KSNG 279 v. 17.01.2026
.

.
.
.
Танец питона 14.06.2025 KSNDG 249

Крылья фей отразятся в стеклянной росе —
Рой болтливых девиц, обсуждающих платья.
Я сливаюсь с травой, проклинаю их всех,
Под лианами им посылаю проклятья.

Не скажу, что горжусь я своей красотой,
Кожей яркой пятнистой, как сотни червонцев,
Что я страх навожу, что я — ужас ночной,
Для мартышек в листве, для крикливых уродцев.

Если молния бьет, то в вершину сосны,
Ослепит на мгновенье, ее заарканит,
Это джунглей закон — нападать со спины,
Когда голод желудок сжимает и тянет.

На скале высоко слышу я, как стучат
В барабаны внизу, слышу вопли валторны,
Тот, кто слаб — пропадет, и предаст тебя брат,
И подруга уйдет, что была так покорна.

От мартышек противных идущее зло,
На траве скорлупа с кожурою бананов,
Я свой танец начну, чтоб ко мне их вело,
Крикунов, болтунов, недостойных смутьянов.

Кольца мускулов, мышц разверну напоказ,
Пусть все видят вокруг, как они смертоносны,
Я — питон, я — Каа под луною сейчас,
Со слюною текущей по розовым дёснам.

Кто тяжел непомерно, громаден, велик,
В джунглях, топях, болотах исчезнет навеки,
Так всегда говорил мне когда-то старик,
Что латал паруса под дождем на ковчеге.
.
. 14.06.2025 KSNDG 249
.

.
. KSNDG 21.06.2025
.
На суше

Соскоблю позолоту с застывших зеркал,
Вспомню клети, крюки, вспомню ужас застенков,
Порт-Саид, контрабанду, ухмылки катал,
Пьяных девок, кабак и фальшивые деньги.

На столе развернется искрясь манускрипт,
Ровно месяц назад я спаслась от потопа,
До сих пор по ночам слышу режущий скрип,
Уходящей под воду несчастной Европы.

Слышу ветер зловещий, свистящий в ушах,
Плач надрывный в каюте больного ребенка,
До безумья богов нужен только лишь шаг,
Чтоб с катушек слетел мир на ниточке тонкой.

В дверь стучу кулаком, только там никого,
Вся команда исчезла за боцманом следом,
Покатилась по сходням чумным колобком,
Чтоб на суше забыть про корабль до рассвета.

Страсть и гнев, как испуг у мулаток в глазах,
Продают всем подряд с поцелуями счастье,
На дешевом их лаке, на красных ногтях,
Как невидимый знак "нас не надо бояться".

Здесь на суше уходит земля из-под ног,
В испарениях винных на сотнях столешниц,
Где Иуды не видят в блудницах подвох,
Где для ангелов нет для спасения лестниц.

На зеро положу с кружевами корсет,
Поцарапанный нож, крест с последним дублоном,
Чтоб вскочили матросы испуганно с мест,
Увидав, как в углу загорелась икона.

Женский визг мне напомнит смятение кур,
Бестолково бегущих по пыльной дороге,
А в глазах мореходов не страх, а лазурь,
Будто небо сползло внутрь полудой в ожоге.
.
. KSNDG 21.06.2025
.

.
.
.
На прощание даст порошки звездочет,
Византийские мази для шрама под глазом,
На истертых листах начинаю отчет,
Как сжигала поля и султанские хассы.

От сражений и войн — кости, пепел и прах,
Для червей вечный рай и пиры на недели,
Смерть идет не одна, в той толпе много свах
Из французских за Стиксом портовых борделей.

Я в Крестовых походах была не одна,
Фанатично идущих под солнцем палящим,
Смысл искавших в пути словно каплю вина,
Как песчинку упавшую в каменный ящик.

Пыль поднимется к небу с тевтонским конем,
С понуканьем магистра не знающим страха,
В этот день рыцарь мой был ужален копьем,
В красный цвет разукрасив льняную рубаху.

Я с тех пор потерялась в церковных псалмах,
По-цыгански скитаюсь по далям и ширям,
Для цинизма и песен мне нужен размах,
Ни к чему маркитантке алмазы, сапфиры.

Титул знатный не нужен и в золоте герб,
Мне важнее лишь тот, кто пожмет тебе руку,
Кто вовек не предаст, ни тогда ни теперь,
Грязь на сердце оставив как будто от плуга.

Я тогда поклялась, что уйду от людей,
Никому не должна, никому не подсудна,
Кроме в клетке вороны, я каюсь лишь ей,
На повозке в ночи, как на брошенном судне.
.
.
.

.
.
.
Кину в небо пятак, хрустнет звонко стекло,
Вниз посыпятся звезды в обертках бумажных,
Никому не скажу, что у нас НЛО
В лес упало за речкой под вечер однажды.

Высотой человечки, как три муравья,
Точно также с усами, на загнутых лапках,
Если друг их на друга поставить, то я
Удержу всю команду спокойно на пальцах.

Их корабль в паутине, как шляпка гвоздя,
Управление в нем навсегда поломалось
И теперь суждено жить им возле куста,
Возле лужи, где солнце, как птаха купалось.

"......Я уверена в том, что они как гонцы,
Весть на землю несли, здесь искали спасенье,
По ночам до сих пор на луну лаят псы
И боятся попасть колдунам в заключенье.

Если кто-то придет и набросит аркан,
И попросит отдать часть души сокровенной,
То изменится все и заморский султан,
Как паук оплетет паутиной деревни.

Звезды падают с неба, как капельки с крыш,
С человечками спор я веду об их жизни,
Что они влюблены в предзакатную тишь,
На неверном пути находясь атеизма.

Облученный луною мир плывет в полусне,
Тенью кошки ползет в очертанье поленниц,,
Во фломастере тушь, только крови в нем нет
Чтобы плыть вдохновенно на глади столешниц....."

Я устала, как черт и болит голова,
НЛО, как оса, мне вонзит в сердце жало,
Чтобы в теле другом бычьей шкурой вигвам,
С муравьем одноглазым, гигантским латала.

Чтоб с шаманом сидеть и читать письмена,
О машинах ревущих, о птицах железных,
Что столетья назад вдруг исчезли дома,
Где ютился народ в помещениях тесных.

Человечки кричат, бой ведут с пауком,
Над деревней кружат, как в картинах Шагала.
В полнолунье во сне вижу черный каньон,
Где последних людей на земле повстречала.
.
.
.

.
..... KSNG 281.......TEIL I.......KSNG 281
.
Высоко в небесах на планете ноль-шесть
Замок есть Трех Принцесс под охраной драконов,
В нем поэты живут, чудаков в нем не счесть,
На макушках у них золотые короны.

Наяву и во сне мне туда не попасть,
В бесполезном труде над стихом непрестанно,
Я всего лишь хвастун, пустобрех и фантаст,
С беспокойной душой озорной хулигана.

Сколько раз вызывали меня на ковер,
Чтобы был я в стихах, как барашек послушный,
Обещали прислать дирижера и хор
Волооких девиц, тридцать пять незамужних.

Я в артель запишусь и забуду про мир,
В ней со всеми помчусь на Пегасе крылатом,
Он меня унесет на Парнас и Памир,
Где смогу наконец-то взорваться в балладах.

В каждом слове моем аромат диких трав,
Я по-русски пою соловьиные песни,
Гром гремит между строк и несется стремглав,
В отголосках рыдая, пока не исчезнет.

Я устал от потерь, от шипов неудач,
От того, что стихи, словно слой позолоты,
Как добиться того, чтобы слышался плач
Между строчек моих, где пишу о народе?

В кособокой строке рифм плохих лемеха,
Критик бесится вновь и ругается грязно,
Как ему объяснить то, что ценность стиха —
Это искренность чувств, так порой несуразных.

Как же я объясню о предвестнике бурь,
Что поэт никогда ничего не разрушит,
Он паяц и пророк, и мудрец-балагур,
Он на помощь спешит, чтоб спасти чьи-то души.

За усердье мое в кружке звякнет пятак,
А стихи назовет современник халтурой,
Я со всем соглашусь и скажу это так,
Кто несет свет добра, тот дурак или дура.

Плащ Кассандры возьму и слепые глаза,
Чтоб меня обвинили в падении Трои,
И сломали мой посох, не дали сказать,
Ни про то, что сейчас, ни про время былое.
.

.
.......TEIL II........
.
Разозлюсь и швырну я тарелку в трюмо,
От того, что толпа над стихами хохочет,
От ужимок девиц, что трещит ветхий мост,
На котором иду к сердцу каждой вдоль строчек.

Я в глазах нежных дам вижу сети и мрак,
Вижу ложь и обман в паутине жеманства,
В их альковах душок из духов и клоак,
И шампанское чувств на осколках фаянса.

Я хочу в тишине при свечах отдохнуть,
Про завистниц забыть с тонкой талией вздорных,
Но во мне изнутри поднимается муть,
Словно ранят шипы, шпоры брани отборной.

Их насмешки летят мне в лицо много лет,
Что поэт не орел, не парит над долиной,
Всем известно давно, что Россия во мгле,
Ей фигляр не поможет с пером лебединым.

Много женщин вокруг, огоньков да измен,
Я для них, как пастух, созидатель идиллий,
Потому что иду я по листьям драцен,
По шуршащим футлярам раскрытых мантилий.

Я стекаю смолой на фату медяниц,
К близкой цели иду по тропинкам окольным,
Хлеб в кармане ношу для шальных кобылиц,
Для простушки цветы, для души богомольной.

Как же мало ума у красавиц земных,
У крикливых существ, у богинь чернобровых,
У толстушек-нерях, у рябых и худых,
Сколько силы у них, чтоб поэта угробить.

Как хохочет бабье, с каждым годом глупей,
В сердце каждой клопы с черной завистью дикой,
Я в пустыню уйду и забуду людей,
В своей низости даже немного великих.

Я везде и нигде, чтоб карабкаться вглубь
В души женщин строкой из горячего воска,
Мне ноктюрн не сыграть на манжетах из труб
И оставить свой след для потомков неброский.
.
.
.

.
.
.
Брошу в пламя костра фижмы, бант и зонты,
С ними скрежет зубов вместе с вздохом "нет мочи",
Горький дым щиплет нос, ветер треплет кусты
И уносит мечты в облака желтой ночи.

Пусть на углях горит мой французский корсаж
Со шнуровкою модной, с ним вензель дворянский,
Я сжигаю себя, как каркас и муляж,
Без единого жеста тоски и жеманства.

У любого в душе где-то спрятан скелет,
С погребальным костром, с причитаньем шамана,
И я рву на куски с кружевами корсет,
И смотрю, как смеется и бесится пламя.

Если вдруг на кону горечь, злоба и желчь,
А от прошлого "пшик", словно дым папироски,
Остается одно, в этом пламени сжечь
Шлейф падучей звезды и надежд отголоски.

Для чего я живу и бегу от кого,
Почему говорю, что мне мир непонятен?
Может быть потому, что мое естество,
Словно ржавая ткань с бахромою от пятен?

В эту ночь прокляну свет бродячей луны,
Что покой не найду год который я кряду,
Все меня предадут, все подруги княжны,
Только я не предам даже Гостя из ада.

Если все пропадут, словно рыбы в зыбях,
А в ведре молоко вдруг покроется плёнкой,
В одиночку смогу постоять за себя
И развеять золу на ветру одежонки.
.
.
.

.
. KSNG 270
.
"...Любовью, грязью иль колесами Она раздавлена – всё больно...." А. Блок

Полонянка

Кто любил, тот страдал, мысль отнюдь не свежа,
В чувствах бурных не знаю, что делать с собою,
Только тот, кто не ел мясо зверя с ножа,
Не поймет о стыдливости, взятою с бою.

Оттащу полонянку за косы в шатёр,
Ей кумыса налью, расскажу ей о жизни,
На высокую грудь кину дерзко я взор
И на девичий стан в полутьме кипарисный.

До тоски половецкой полшага всего,
Чтоб сидеть и вращать в помутненье зрачками,
Под холстиной небесной, под пламенем звезд,
Словно идол в ночи и холодный, как камень.

Сколько в жизни моей было жутких вещей,
Полонянке об этом сказать не сумею,
Что страшнее зверей — нетерпимость людей,
В том числе и к пришедшим в страну иудеям.

Фанатично сжигая других на кострах,
В убежденье слепом сделать мир этот лучше,
Сеют смерть, словно свора безумных собак,
Постоянно твердя, что спасают заблудших.

Степняку не понять ни крестов ни сутан,
В бормотанье невнятном горбатого дьяка,
Почему он сказал то, что я басурман,
Для чего надо мне выбираться из мрака?

Разве вера в молитвах, в поклонах земных,
В каплях воска свечей и в чадящих лампадках,
В бесконечных рассказах о чуде святых,
Посылавших знаменья в решающих схватках?

Полонянка кивает мне в такт головой,
Состраданье мое не заметит и жалость,
Как похожа она на цветок полевой,
Перед тем как его сапогом растоптало.
.
.
.

.
. KSNG 271
.
Голубая коса

По щеке проползет незаметно слеза,
Пара кукл зарыдает за дверью гримерной,
Я по опыту знаю, что плакать нельзя,
Никогда и нигде, даже в будке суфлерной.

Колко дождик сечет по карнизам на жесть,
Карабас разобьет в раздражении блюдца,
Фаворитке предложит за столик присесть,
Через нос выдыхая дымок самокрутки.

В бороде у него пепел прядей седых,
Все на свете должны быть ему благодарным,
Он погибель актрис, глупых кукл молодых,
Соблазнитель-злодей в обещаньях коварных.

В говорильне пустой о горячей любви
Чай предложит попить из фарфоровых чашек,
Возводя с новой жертвой свой храм на крови,
Не жалея в лохмотьях несчастных бедняжек.

С хриплым стоном войдет в стену дряхлую гвоздь,
Чтоб повесить на нем шляпу с новою плёткой,
Кукл не спросит никто, как им ночью спалось,
Как им нравится жизнь, находясь за решеткой.

Сердца жар мой поймет только друг Артемон,
Да блудливый Пьеро в страстных чувствах неистов,
Он на публике рвет на груди балахон,
Восклицая в сердцах про дорогу артиста.

Голубая коса возле плеч обвилась,
Благодарна я всем, Карабасу тем паче,
Что увидела с ним бездну в сердце у нас,
С выражением глаз в исступленье собачьих.
.
. KSNG 271
.

.
. Превращение ----- KSNG 280 ------
.
Барин сонно зевнет и откроет глаза,
И положит сырок на тарелку и рыбку,
Он с глазами койота и дикого пса,
У которого шерсть поднялась на загривке.

Я не верю ему и его словесам,
Посиделкам ночным и гаданью на гуще,
При свечах слышу я каждый раз "аз воздам",
Что любить надо злей для бездумности пущей.

Под луной на ветвях ворон вздрогнет крылом,
В оперенье стальном черный страж узкогрудый,
Почему знаю я то, что мне повезло,
Если я до сих пор верю в знаки и в чудо?

Вижу в лужах мальков и таинственных рыб,
А на плесе в песке синих гномов круженье,
Почему слышу я стон снежинок и скрип,
Всхлип нагих Афродит, выходящих из пены?

В каждой чашке на дне рыцарь с белым копьем,
С головы и до пят весь измазанный илом,
Он посланник немой, весть несет от ворон,
Что я в гуще нашла их алатырь и силу.

Этот камень во мне, словно хищный орел,
С ним хватаю я тьму, пью, как воду, глотками,
В сердце с гущей проник и неслышно вошел,
Чтобы путь показать между мной и мирами.

Барин руку протянет с перстнями, как плеть,
Пауки побегут по роялю в гостиной,
Хорошо птицей стать и куда-то лететь,
И созвездья клевать, будто гроздья рябины.

В красных толстых руках покачнется звеня,
На ковер упадет чашка с гущей кофейной,
Барин в кресле поник, больше нет слова "нас",
Есть ворона и ветер с порошей кисейной.
.
.
.

.
.
.
Чума -------- ENTWURF

Хан монгольский под вечер захочет вина,
Из заморских кувшинов, воняющих рыбой,
В его власти лежит под ногами страна,
Как птенец из гнезда, что нечаянно выпал.

Он добычу отправит с гонцами в Орду
И невольниц-певуний, танцующих с бубном,
Хан — художник войны, кистью холода туч
Красит ужасы дней краской серою будней.

Смысла нет на земле, но ему все равно,
Он в шатре по ночам что-то страшное дремлет,
Как рабыни бросают на землю зерно,
Выливают вино из кувшинов последних.

Под луною березы зимою трещат,
Воют волки, задрав морды к небу уныло,
Если где-то и есть что-то хуже, чем ад,
То он здесь на земле, словно в общей могиле.

Этой ночью всплывут в полынье мертвецы
С их оскалом зубов, с их улыбкою сонной,
И у войска его вдруг появится сыпь,
Станет кожа сухой, словно сено суслона.

Кто так смотрит на хана свирепо из льда,
Почему воронье так кружит неспокойно,
Почему он один у рабынь увидал
И почувствовал запах нарывов их гнойных?

От чумы не спастись ни в болота ни в лес,
Не поможет шаман, травяные отвары...
Полонянка сказала чутъ слышное "Pest",
Хан за танец ее должен быть благодарен.
.
ODER:
.
От чумы не спастись ни в болота ни в лес,
Не поможет отвар диких трав из камеди,
Полонянка сказала чутъ слышное "Pest",
Хан в объятьях ее ничего не заметит.
.
Камедь: древеснаю смола, вытекающая в местах повреждения коры
"Pest": пест/чума (герман.)
.
.
.

.
.
.
Обоюдное согласие ----- .......KSNG284.......

Князь мой, барин несет за столом черт-те что,
Что буквально вчера яму взял он и вырыл,
Под луною хлестал стены эти кнутом,
За наивность мою, за обман в этом мире.

Ожерелья мои, как цветы на столе,
А на них без обоймы лежит парабеллум,
Для него и себя я налью Божоле,
Пару пятен оставив на скатерти белой.

Князь мой, барин смеется и стонет без слов,
Он отбросит все "за", чтобы взвесить все "против",
Мед течет по устам адвокатов-льстецов,
Только кто же его за нос подло так водит?

Повелитель, не злись, что ты мой господин,
Не считай у меня под лопаткою шрамы,
И не мсти никому, нам не хватит осин,
Ну а боли моей не поможешь деньгами.

Если месть, значит месть, тут те крест я не лгу,
Я прилюдно его сапогом растоптала,
И по рукоять сталь вогнала кунаку,
В его сердце тогда и его же кинжалом.

Если мне суждено вечно помнить и тлеть,
Что из тьмы одного я сумела угробить,
То тебе не дано ввысь со мною взлететь,
Ну а выси такой не бывает без крови.
.
.
.

.
. ---- ENTWURF -----
.
Барин мой подойдет, даст шлепок по плечу
И подарит кольцо с дорогим изумрудом,
Все боятся его, тролли, эльфы и чудь,
И купцы с бородами на спинах верблюдов.

Для себя и него я налью черный чай,
Постараюсь понять, что мне врезалось в память,
Отчего по ночам только плачь да рыдай,
Почему я свой страх не могу заарканить?

Барин выпьет вздыхая три чашки до дна,
Не поймет ничего, что тоска моя значит,
Что в душе ястребиной взорвался звеня,
Трехсотлетний вулкан с дымной лавой горячей.

Воет хрипло пурга, предвещая конец,
Для несчастных в пути, для замерзших прохожих,
А на картах моих кровь течет из сердец,
Дама пик мне кричит, что ей делать, ну что же.

Есть озера в лесу, где растет борщевик,
А за ним странный дом, не найти его сразу,
Крыша в стразах горит, а у входа старик,
С оловянной ногой, забирающий разум.

Дама пик погоди, мне старик ни к чему,
Да и в лес не хочу, чтоб пропасть в нем навеки,
И я чашку кручу, в ней на дне вижу муть,
Как безмолвный ответ, как мне стать человеком.

В одиноких чаинках полет вижу сов,
Ночь под крыльями их сладкой патокой станет,
А в лесу тот старик сдвинет стрелки часов,
Чтоб в лесу у озер мой бы начался танец.

На носки поднимусь и свой танец начну,
Из тумана придет конь игреневой масти,
И пурга засвистит, и ударит, как кнут,
И взметнется с ветвей ввысь испуганно ястреб.
.
.
.

.
.....ENTWURF........
.
В котлованный мешок заползет с головой,
Как змея извиваясь бетонная лента,
И на плане пометят, что цикл нулевой,
Вкривь и вкось начался из-за марки цемента.

Вновь проблемы в квадрате ноль шесть по углам,
Арматуру для стыка колонны забыли,
Это новый Содом, это новый Бедлам,
Как теперь рассчитать вертикальную силу?

У прораба лицо, словно маска врага,
С анкеровкою плит он теряет дар речи,
А потом говорит, что мороз и пурга,
С уплотнением грунта сломал он предплечье.

Если сверху смотреть, то бегут муравьи,
Три бригады рабочих в спецовках по кругу,
Улыбаясь нам всем, мы для них «шурави»,
Потому что у них круговая порука.

Мой прораб убежден, что вся статика вздор,
Торсионный момент ничего не разрушит,
Он просверлит бетон, размешает раствор
И спасет три плиты, анкеровку и души.

Поперечная сила возникнет сама
И свернет хомуты под плитою и балкой,
С ветровою нагрузкой сойду я с ума,
И от гула, и визга бетономешалки.

Уголек сигареты прораба погас
И неделя работы, как будто насмарку,
У рабочих его, в пустоте узких глаз
Вижу ход их конем со сверленьем и сваркой.

Кто мне скажет спасибо за цифры, слова
И подарит букет или просто фиалку?
С плеч слетела бы раньше моя голова
За молчанье мое и что график мне жалко.

Почему же боюсь постоянно угроз,
Что конец правдолюбцев на грязной помойке,
Или мне бомжевать или спиться всерьез,
Чтоб не видеть ошибок бригады на стройке?

Из опущенных рук упадут чертежи,
Век дворцов миновал, ремесла и искусства,
А в тумане видений стоят рубежи,
На которых поют пилы в стружке по-русски.
.
.
.

.
......ENTWURF........
.
В Зазеркалье моем нет дворцов и хором,
Нет жестоких князей, угрожающих плеткой,
В нем принцесса в веснушках, слуга Рифмолом,
Он катает меня вечерами на лодке.

Барин мой изобрел колесо и рычаг,
Все ему говорят уважительно "Батя",
А с упряжкой слонов он почти падишах,
В нашем климате, правда, им жить трудновато.

Свечи барин зажжет и предложит мне сесть,
Заведет разговор как всегда о расходах,
Пару писем покажет, как грозную весть,
Что негоже гоняться за западной модой.

Он сапфир мне подарит, чтоб радовал день,
Ожелелье в крупицах коньячных топазов,
На колени посмотрит и скажет: Надень,
И предложит к Prosecco хамон с ананасом.

Страх наводит слуга, говорит мне: Не трусь,
Ожерелье мое — это вещь дорогая,
Только я поняла, что тотчас же умру,
Если вдруг воспротивлюсь носить не снимая.

Самоцветы блестят в винно-желтых тонах,
Ожерелье стирает до крови мне шею,
Барин скажет мне что-то, краснею как мак,
И на зависть другим с каждым днем хорошею.

Ожерелье пылает холодным огнем,
Этих искр с каждым днем все становится меньше,
А во сне вижу я тени белых ворон
И могу говорить голосами умерших.

Я в обличье ином благодарна судьбе,
Вид и облик меняю шутя для потехи,
То я птица, то зверь, то я жук на тропе,
Только стать не могу никогда человеком.
.
.
.

.
. ENTWURF
.

Кружевную подвязку поставлю на кон,
Чтоб умом ни блистать, ни шататься по залам,
В окруженье моем каждый рыцарь умен,
Восхваляя себя, что он гений тот самый.

Подхалимов пинают и бьют по мордам,
Чтоб умерить их пыл в завываниях диких,
Сущность тухлой души их видна по словам,
По поступкам неумным в бурленье безликом.

Слух прошел, что меня невозможно развлечь
В остроумном кривлянье шутов самоварных,
Мне милее всего разговорная речь,
Шумный говор толпы и торговок базарных.

Я служу ни портретам божков с бородой,
Ни напыщенным лицам под маской безумцев,
Тьме и силе нечистой я выкрикну "Стой!"
И Тугарину Змею "Тем паче не суйся!"

Хрипло воет метель, мне платок теребя,
Сложно быть на Руси вольнодумным поэтом,
Что ищу я в себе, нахожу у себя,
Почему не хочу Блоком стать или Фетом?

Крюк с веревкой возьмет новичок-пилигрим,
Принесет табуретку и узел завяжет,
Ну, а я покажу в сердце пламя и дым,
Не снимая одежду для этого даже.

Кровь течет в уголках из прикушенных губ,
Палку вновь перегнула и лишку хватила,
Сфинкс-Россия, поэтов своих приголубь,
На бездарность не надо растрачивать силы.
.
.
.

.
.......ENTWURF...
.
Каждый раз на заре встать хочу и сбежать,
Мимо стражи прокрасться босою в потемках,
Брошу все и уйду, ничего мне не жаль,
Ни сафьян, ни заморские ткани в тюках и коробках.

Толстый хан для меня, как бельмо на глазу,
Приношу, подаю, с ним сижу за беседой,
Ну а он не поймет, что поймал он гюрзу,
В человеческом теле танцовщицы беглой.

Я клубок размотаю из сотен дорог,
Мне на годы вперед хватит злости и желчи,
Если есть в небесах ангел, дух или бог,
То поймет он всегда, что змея прошипела.

Своеволье и риск, словно брат и сестра,
Вечно в сердце моем, вечно празднуют хаос,
Я опять провалюсь в искры танца костра,
Чтоб увидели все, как душа расплескалась.

Для тоски мне не хватит ни ночи, ни дня,
Всяк в Орде Золотой, как жетон из таблицы,
А когда позовут на вечерний намаз,
Тень моя промелькнет, как крыло голубицы.

Мой стреноженный конь не грызет удила,
В эту ночь не помчится куда-то аллюром,
Я у хана в глазах страх и ужас прочла,
Приближение смерти в тумане прищура.

Я в бескрайней степи, как цветок полевой,
Ждущий ночь напролет, чтоб его растоптало,
Как сорняк, как костерь, обожженный землей,
Вечно ждущий от неба какую-то малость.

Положу незаметно в похлебку перо,
И нарежу мечты, и надежды на ломти,
Я танцую одна и звенит серебро,
Этот танец гюрзы хан надолго запомнит.

Хан боится богов, духов злых, чертенят,
Он со мной позабыл, что у ветра есть шорох,
Зачарованно смотрит, как бусы звенят,
Как волнуются бедра форелью в озерах.

Тень на землю легла от него и орды,
И теперь он в плену синеглазых морозов,
Хворь к нему подкралась, он мне скажет: Все ты,
Что-то спросит, а я убегу от вопросов.
.
.
.

.
.........ENTWURF.....
.
Барин мой холостяк, он доверчив и прост,
Он боится лягушек, испуганной выпи,
Что однажды возьмет и проглотит он кость,
Когда вдруг поперхнется изысканной рыбой.

У зверей счастлив тот, кто наелся и сыт,
Ведь бурчанью желудка не скажешь "Потише",
Барин мой не заметил изгиба гюрзы,
Как она подкралась, приближаясь все ближе.

Знает толк барин мой в лошадях и в вине,
Биржи курс видит он, и как акции скачут,
Курс валют прочитает, как знаки во сне,
Ну а это чего-то в финансах да значит.

Вся прислуга его — комариная гнусь,
Два шофера, охрана, слуга, повариха,
Вот и я говорю, что свой танец начну,
Когда мне надоест исполнять его прихоть.

Как же сладок укус длинноногой гюрзы,
Непонятно зачем разрывающей сердце,
А зараза-любовь — это что-то, как сыпь,
Только с верой такой невозможно согреться.

Барин в гневе швырнет мне под ноги кольцо,
Ну а я разобью два сервиза и вазу,
И слетит с языка незаметно словцо,
От которого барин замрет от гримасы.

С его сердцем играю, с шаром в бильбоке,
То он счастлив и рад, то несказанно грустен,
Каждый видит ту нить золотую в руке,
С нею барин меня никуда не отпустит.
.
.
.

.
......ENTWURF.......
.
У дороги букет красных маков нарву
И в хрустальную вазу поставлю в светёлке,
Для вельможных господ все цветы это "тьфу",
Да и запах от них, в общем блажь да и только.

Кто-то видит чертей по углам тут и там,
Словно лист задрожит от предчувствия смерти,
Сорок тысяч молитв прочитает шутя,
Чтоб в холодном поту говорить всем "Поверьте..."

Я б сменила давно надоевшую плоть,
Как сдирает змея надоевшую шкуру,
Чтоб вздохнул херувим, удивился господь
Сквозь разрыв облаков в благолепном прищуре.

Чтобы шепот бежал по полночной листве,
И никто не сказал бы, что все это пафос,
В превращенье моем виноват рыжий бес,
Он кидал корешки с моим именем в заводь.

У змеи подколодной нет яда, есть злость,
И цинизм ко всему, трепет, страх и усталость,
И четыре крыла, и чешуйчатый хвост,
Чтоб полет под луной был бы твари не в тягость.

Барин мой мне расскажет опять про любовь,
Про секреты и тайны, волшебную силу,
Так бормочет зайчишка гадюке любой,
Чтоб она замерла и его пощадила.

Так стоит Водолей в окруженье Стрельцов,
И спасается волк от загонщиков в дрожи,
Нет спасения птахам под крыльями сов,
Да и барину милому, видимо, тоже.
.
.
.

.
.......ENTWURF....
.
Снисходительно барин кивнет головой,
Мудро скажет про честь, добродетель и честность,
А потом он подарит кулон золотой,
Чай нальет, что, конечно же, барышне лестно.

У него для меня прибауток запас,
Нежно льется его лебединая песня,
Что стоит на кону, что зависит от нас,
Почему отговорки мои бесполезны.

Загорится огонь в кровожадных глазах,
Словно я спелый фрукт, барин мой дрозофила,
Положение дел не исправить никак,
Ни цветами с шампанским, ни в баре с текилой.

Никому на съеденье себя я не дам,
Целый лист испишу указаний неслышно,
Барин мысли диктует, а я где-то там,
Где вороны сидят на ветвях неподвижно.

У шарманки любой так износится вал,
Днем и ночью скрипеть, плакать с полной отдачей,
Ведь от мыслей таких барин мой перестал
Есть и пить, даже спать под луною бродячей.

Так любой паровоз полетит под откос,
Получивший отказ стройных рельс длинноруких,
Спотыкаясь о шпалы, врываясь на мост,
Тормозные колодке сломав от натуги.

Так на лопасти мельниц польется вода,
Чтоб увлечь за собой женской лаской и силой,
Так ли важно сказать слово страшное "Да",
Иль важнее всего, чтоб тебя полюбили?

Плавно льется под вечер у нас разговор,
Словно пули из клятв, с клювом ястреба плавят,
Будто барин багдадский, загадочный вор,
Хочет сердце обжечь в обещаниях лавой.

Барин мой при свечах целый мир позабыл,
Черный чай пьет со мною, как волк замирая,
Словно в сказке вдвоем, словно небыль и быль,
Где принцесса не я, не в веснушках, другая.
.
.
.

.
.......ENTWURF......
.
.
Незнакома мне косность, зазнайство и лесть,
И крысиная жадность богатых, и знати,
Я куда-то спешу, я хочу все успеть
И как зверь избежать пуль, и стрел из засады.

Я хотела бы с места помчаться в карьер,
Только я ни кобыла, ни злая волчица,
Ни колдунья в лесу в окружении верб,
Где порою луна на поляну садится.

Я во сне и мечтах на коне вороном,
Днем спешу по делам, постоянно в заботах,
Барин в помощь мне дал пару слуг, метроном,
И зачем-то часы, и служанку с икотой.

Дождь в узорах напишет на лужах письмо,
В пузырьках я увижу знакомые вещи,
В преломлении радуг изогнутый мост,
А над ним в облаках серой точкою кречет.

На стеклянном мосту стоны дев не слышны,
Я не вижу их глаз в сладострастной истоме,
Там лягушки-квакушки, принцессы из тьмы,
Что царевича ждут, со стрелой костолома.

Под ногами блеснет стрекоза из травы,
Нежно крылья ее барин пальцами схватит,
Всем красоткам его только плакать и выть,
Без колец и фаты, и без свадебных платьев.

Ночь пройдет и опять вижу с кречетом мост,
Сто лягушек на нем со следами отметин,
Я теперь поняла, что мой барин прохвост,
Страстью черной глухой он до дырок изъеден.

Я на стол положу лук и стрелы с пером,
И в совок соберу лягушачьи лохмотья,
Сто принцесс за окном корвалол пьют и бром,
Не поймут, что случилось с их старою плотью.

Барин снова прольет кофе черный в постель,
Он не любит, когда начинают перечить,
Две луны надо мной и в круженье светил
Мой двойник над мостом, без пристанища кречет.

.
.
.

.
.....ENTWURF......
.
Задымится дисплей, словно загнанный зверь,
И в бегущей строке замигают решётки,
Триста цифр и нули, будто к небу костерь
В направляющих вырос из шкива лебедки.

Приводной механизм замерцал в огоньках,
Трос стальной изогнулся дугою навстречу,
В этом лифте стою, дым вдыхаю и гарь,
И теряю свой дар человеческой речи.

Направленье вращенья системы шкивов
Потеряло себя, как корабль фарватер,
Между двух этажей, между двух берегов,
Кто-то провод замкнул и не взял нужный стартер.

В отделенье машинном нарушилась связь,
Асинхронный движок зачудил не на шутку,
Как тигрица, кабина за тросом гналась,
Чтоб вцепиться в бетон мертвой хваткой на сутки.

На полу пара сумок, в пакете сирень,
Кто-то сверху кричит, что с ремонтом непросто,
Я согласна со всем, что пропал целый день,
Что механик, как тень, где-то рядом и в чём-то.

Установочный шкаф через часик потух,
Все вокруг улеглось, только мне нет покоя,
Я в кабине одна, чтоб проверить свой слух,
Для начала кричу, всех вокруг проклиная.

Оператор дежурный все видит насквозь,
Он умельцев послал, в желтых робах бригаду,
Чтоб волшебное слово в конце раздалось,
Что ремонт весь пустяк, что помочь были рады.

Я забуду каната бегущую тень,
Управленье платформы с панелью в кабине,
Что сожжен был вчера для меня Карфаген,
А потом я всю ночь в косах прятала иней.

Не увидит никто плач с ломанием рук,
Шар земной заскрипел, без движения замер,
Без платка и без шубы стою на ветру,
Словно в бездну смотрю и ее же глазами.
.
.
.

.
.
.
Над поляной ромашек летит лепесток,
Чтоб упасть на лопух возле бурой крапивы,
В этих джунглях живет молодец паучок,
В модном фраке фраке всегда, холостяк незлобивый.

Он в букашку любую влюблен навсегда,
В уверениях пылких, стыдливых и страстных,
Шепчет пылко красоткам: Скажи только "да",
Мы построим наш дом под шиповником красным.

Паучок им расскажет про край без ворон,
И букашка вздохнет: Милый друг, неужели...
Ей не скажет никто, что злодей это — он,
Хочет хищно скользить на растерзанном теле.

У букашек в корзинках гостинцы и снедь,
Все останется гнить, зарастет курослепом,
В паутине любви надо им замереть,
Бросить взгляд на прощанье в печальное небо.

Волоски паучка, словно перья орла,
На простушку посмотрит и сразу запомнит,
Как краснеет она, как глаза подняла,
Как сидит на травинке застенчиво-скромно.

В паутине проглотит он всех целиком,
Звонко брызнет слюна из гортани в утробу,
Паучок пропоет: Наша жизнь, словно сон...
И почешет лениво белесое нёбо.

Застрекочет кузнечик, как страж на посту,
Оседлает жучка, чтоб пойти к повитухе,
А на пне под листвой стоны, крики и стук
Короедов гнильем, набивающих брюхо.

У любого свой путь, чаша мер и аршин,
Каждый пьян от росы с ароматом камеди,
Не судите так строго букашек-княгинь,
Длиннокрылых богинь столь изящных в корсете.

Никогда не берите духи и бальзам,
Не судите других по речам и походке,
В нашей жизни полно обольстительных дам
И жучков-паучков, молодцов за решеткой.
.
.
.

.
.......ENTWURF.....
.
Во дворце Ста Господ, на речушке ноль семь
Носят смокинги, фраки и модные шляпы,
Там веселье царит, там с рождения все
Получают венки звонких рифм эскулапов.

Этот город назвали для всех Рифмослом,
В нем танцуют с огнем, в нем играют словами,
И десятки поэтов за каждым углом,
За столами сидят, на бумагу уставясь.

Там рыдают без лиры над каждым жучком,
Восхищаясь луной и встают на колени,
Перед каждым упавшим на землю птенцом
Возле стайки берез на бутоны вербены.

С ними мне тяжело говорить о стихах,
Повитель длинных строк сортируя по буквам,
У меня все вверх дном, как в гнезде диких птах
И с туманом, ползущим змеей по опушкам.

За стенами дворцов — дыры в крышах лачуг,
Там калеки сидят возле каждой помойки,
И куда взгляд ни кинь, вижу ужас вокруг,
Падших женщин в прыщах и господ их за стойкой.

На подносе несу чай и кофе в постель,
А потом задохнусь смрадом винных подвалов,
Я падучей звездой соскочила с петель,
Мой успех это кол, это школьных два балла.

Неподсудный поэт принесет утром весть
О балах, о спектаклях, о новом этюде,
У меня смех пропал, мне не пить и не есть,
А нести господам их заказы на блюде.

Старомодно звучит "честь с рожденья блюди",
В жизни нет ничего, только серые будни,
Все веселье осталось давно позади,
В этом городе пьют господа беспробудно.
.
.
.

.
.......ENTWURF........
.
Тайны нет никакой, барин ищет жену,
Каждый жест у него полон тайного смысла,
Но сама я себе в толк никак не возьму,
Для чего пишет он разным женщинам письма.

Бросит барин полено, как зверю, в камин
И начнет разговор о делах и погоде,
Как сражался с врагами один на один,
В тех болотах, где духи вокруг колобродят.

Он в дремучих лесах стрелы слал наугад,
Сотни жаб превратил в стройных дев из селений,
С ятаганом за ним шел всегда подлый тать,
И химеры ползли по пятам, словно тени.

Он пойдет для меня вглубь таинственных стран,
Где завидев его, как листки затрепещут
Каннибал-проводник, красный вождь могикан,
Даже племя трёхглазых гиен-полуженщин.

Так заходит в пике барин мой, как Сократ,
Покоритель вершин, алкогольных напитков,
Ничего нет обидней, чем муки в стократ
Говорить обо мне, о невидимой нитке.

Эту нитку держу я, зажав в кулаке,
Завязав возле сердца расплавленным словом,
Чтобы барин, как тень не блуждал вдалеке,
Был под взглядом моим без хлыста дрессирован.

Сколько много вокруг соблазнительных жен,
Как на грядке цветов, анемон, маргариток,
Мой садовник безумно в любую влюблен,
Оставляя рубцы мне на пальцах от ниток.

Барин мой мог бы стать совершенно иным,
Чтобы кровь не текла у меня по ладоням,
Только нити в клубке я связала из тьмы,
Потому мы вдвоем в этой тьме и утонем.
.
.
.

.
.........ENTWURF........
.
Толстый слой штукатурки на девках срамных,
Сизый дым у колонн в переполненном зале,
Я беру барабан, черный плащ и парик,
Чтобы зритель забыл серый быт и печали.

Я двоюсь и троюсь на квадраты, углы,
Словно вылезла в зал из картины Пикассо
И меня в эту жизнь без согласья ввели,
Как рулон термоленты в кассете для кассы.

Вся одежда моя, словно розовый флёр,
Платье в блестках с воланом, сплошные лохмотья,
Я свой бисер из слов им мечу на ковер,
Пусть плывет он, как лед, на реке в половодье.

До утра у меня недостаточно сил,
Петь на сцене, стоять и звенеть в украшеньях,
Если кто-то бы взял и меня отравил,
Я нашла бы спасенье в загробных ущельях.

Снова кинут цветы, взбудоражат мне кровь,
Мы теряем лишь то, что случайно находим,
Я плюю на печаль, на вселенскую скорбь
И не верю, что черт может быть благороден.

Обменяюсь с ним взглядом на сцене тайком,
Под ногами козлов бисер лопнет полудой,
И поднимется к горлу презрения ком,
Потому что в любом что-то есть от Иуды.

Мастер красок Пикассо меня сотворил,
Я такая, как есть, я объект превращенья,
А на мордах овец, на подтеках их рыл
Капли слез от того, что заплакал священник.

Ночь подходит к концу, в звездном фартуке кат,
И по окнам стучат змейки острых снежинок,
Словно рвутся сказать про мой дар и талант,
От которого в страхе шарахнется инок.

Как бездумно я жгу вместе с тряпками плоть,
И на душу смотрю, кто по ней так проехал,
Кто на раны мои соли бросил щепоть
И от этого мне каждый раз не до смеха.
.
.
.

.
.......ENTWURF........
.
По тропинке вдоль лилий неслышно пойду,
Где туман выползает на берег песчаный,
Там гуляет по топям невидимый дух,
В отраженье воды странной тенью багряной.

Я не верю в чертей, в колдовскую луну,
В ведьм нагих на метле с головою шакала,
В полнолунье сама я подкову согну,
А потом разогну этот прут из металла.

Призрак бледный гуляет по мглистой стерне
И копье волочет за пробитой спиною,
Предлагает рубины: Возьми их, а нет,
Навсегда породнишься со мной и с бедою.

Он за косы хватает и тащит в полон,
А на шее моей всплески искр с огоньками,
А потом он в шатре и кинжалом пронзен,
Черный ворон сидит, грозный страж между нами.

Каждый раз верю я, в руку будет мне сон,
Обойду стороной эшафоты и плахи,
Кто за мною придет, тот пока не рожден,
Эти нити из искр не спряла еще пряха.

Я под утро за горло руками схвачусь,
И опять оно здесь, ожерелье с кулоном,
На котором летит в небесах дикий гусь,
В оперенье пятнистом, кроваво-зеленом.

Ворон черный потянет лениво крылом,
Он за десять бедняг никогда не осудит,
Ни за сотни колец, ни за чай за столом,
Ни за то, что подкову сломала, как прутик.

Меч стальной упадет из израненных рук,
Я пойму, что пришла наконец-то усталость,
Новый рыцарь замкнет мой томительный круг,
С ожерельем из искр золотистых опалов.
.
.
.

.
......ENTWURF.......
.
Под дождем моросящим светильник погас,
Я блуждаю в тумане, в потерянном мире,
Даже день я не знаю, когда родилась,
Точно также, как бог из Египта Осирис.

Вся добыча моя — пара бочек вина,
Это все, что осталось у нас от похода,
Я в ответе за все, я отвечу одна,
За неправильный курс, за ошибки в расчетах.

Сонно ветер поет в пене волн за бортом,
Гладь холодной воды — это гладь безразличья,
А на ней мой драккар, как у конунга дом,
Но не хурствик, а мир для торжеств и язычеств.

Под луною ко мне гость незваный придёт,
Мой приятель и друг, мой хитрюга мышонок,
За прожорство ему скоро выставлю счет,
За пристрастье его к спинке семги сушеной.

Я не верю в богов водяных под водой,
В духов ветра и бурь, и несчастий тем паче,
У меня талисман, мой обжора ночной,
С длинным серым хвостом амулет для удачи.

Потеряла я счет днем, неделям, годам,
Шторм несет мне привет с поцелуями черта,
Курс на карте моей где-то здесь, где-то там,
Между трех островов и пиратского порта.

У пиратов куплю трех плясуний рабынь,
Чтобы конунга сердце растаяло с танцем,
Ну а мне бы уйти в даль морскую пустынь,
Пудру яркой зари одолжить для румянца.

Проглочу, не поморщась я дягиль траву,
Мы с мышонком вдвоем на драккаре горбатом,
Все, что есть у меня — это ниточка бус,
Да еще стяг с вороной в зеленом квадрате.

О смятенье моем никому невдомёк,
В миску хлеб накрошу из последних лепешек,
На драккаре в ночи на ладони дружок,
С носом поднятым вверх, как серебряный грошик.
.
.
.

.
........ENTWURF......
.
Под смех, под пение надрывное фанфар,
Качая бедрами, пойдет на задних лапах,
Красотка к барину, как хищный ягуар,
Почуяв плоти человека сладкий запах.

Волненье бедер, как пугливый в небе чиж,
А я хочу, чтоб мне рукоплескали ложи,
Красотка барина, ну что же ты молчишь,
Хотя, наверно, говорить-то ты не можешь.

Смотрите все, как разорвется материк,
Листком бумаги под ногами, как отрубят,
Клещами вырвут мой раздвоенный язык,
Рукою палача безжалостной и грубой.

За то, что честно я пишу от сих до сих,
В снежинках вижу блеск и шум монтажной пены,
По ней метель бредет, из Арктики жених,
В непостоянстве бурь и с подлостью гиены.

Я так дойду до кражи глупой и сумы,
Смысл слов я спрячу за глазами с поволокой,
В плену, конечно же, красотка та, не мы,
В парах шампанского измучена изжогой.

Вину попробуй перед барином загладь,
Не разглядев в овечьей шкуре некрофага,
Я вижу так, как видит небо в зыби гладь,
На ней баран с волчицей злою одинаков.

Я сделаю шпагат и лопнет все по швам,
Подол у платья и сорочка, словно шкура,
И нити жемчуга сползут по волосам,
Как слезы потекут по кружеву гипюра.

В набат я упаду, как падают ничком,
Так мнется пряжа беспокойная в кудели,
Пусть кто-то разглядит, что я была чижом,
И на полет его, разинув рот, глазели

Принцессы, фрейлины, завистницы в ночи,
Как будто их крылом чижа ударил обух,
И падая, проснусь я в пепле из печи,
В плаще из лепестков трепещущих черемух.
.
.
.

.
........ENTWURF.........
.
Я в камине сожгу наградные листы
И лавровый венок Благолепных Турниров,
В сладострастном огне слышу тихое: Ты,
Ты нас всех предала ради крыльев валькирий.

Нет, конечно же, нет, это было давно,
Я в обличье ином, не какой-то богини,
На Олимпе не пью вместе с Зевсом вино,
Внешний вид не меняю без всякой причины.

На земле я живу во дворце Двух Господ,
В белых платьях хожу, с кружевами, с воланом,
В подчиненье моем три служанки и кот,
Бестолковый шофер с хищным взглядом каймана.

Кофе в чашке меняет внезапно свой вкус
И по нёбу течет лавой в пене железной,
Поварихе поставлю за выдумку "плюс",
Приструню непременно с улыбкой прелестной.

Привкус горькой отравы от кофе во рту,
Барин спросит: "Сама ты себя отравила?"
И попросит: "Постой хоть минуточку тут",
Он не знает, что так все однажды и было.

Зевс отдал бы тотчас же жестокий приказ:
"Саранчу напусти на пшеницу и силос,
Все живое сожги — это "Есмь" или "Аз",
И не спросит меня, что со мною случилось.

Я под вечер в светлице немного всплакну,
Проклиная свой дар чернокнижья на рунах,
С ним пойдет непременно мой барин ко дну,
А я Зевсу пошлю для отчета рисунок.
.
.
.

.
..........ENTWURF........
.
На картине я точка, беспомощный штрих,
В угол жмусь и стесняюсь под взглядами зала,
Реквизиты мои — черный плащ и парик,
Да в цилиндре еще белый кролик усталый.

В этом мире зеркал и сверкающих люстр
Не поможет никто ни советом, ни делом,
Остается бросать от тоски перламутр,
Бисер дождиком слов и шутить неумело.

Мой индийский факир как всегда в стельку пьян,
За пюпитром сидит дама в красном с очками,
Веселись же, мой зритель, надену тюрбан
И в цилиндре найду самого Муроками.

Платье дали такое, что смех да и грех,
Нитки в швах, на спине почему-то прорехи,
Побледнеет любой, покраснеет морпех,
И застынет, как столб, шейх арабский навеки.

Кто увидит меня и невидимый чёлн
С плеском вёсел в лучах предзакатного солнца,
Я на сцене тону в пене дыма и волн,
И рискую, что голос в октавах сорвётся.

Я ругаюсь и пью, мы же все "во гресях",
От рождения смерд и божественный цесарь,
Но поправят меня, что "во гресех" не так,
И по всем городам я пойду и по весям.

Лебединым пером кисть скользит по плечу,
Скачет кролик у ног, позабыв про усталость,
Но на цыпочки встав, я невольно вскричу,
У художника краски почти не осталось.

Кисть согнется, как лента внезапно дугой,
Пол уйдет из-под ног, закружится все в вихре,
И на сцене сейчас совершенно пустой,
Платье в блестках лежит на блестящем цилиндре.
.
.
.

.
.......KSNG 285.......KSNG 285......
.

На бетонной стене буйство в страсти мелков,
Здесь веселье и хаос в разгуле граффити,
Я вплетаюсь в узор между разных миров,
Как плясунья с венком из плюмерий Таити.

Я не больше пятна, я мазня на стене,
На бетоне в рубцах измождённого метра,
Как трёхглазый квадрат, треугольный кремень,
Беспощадно на ломти раскромсанный ветром.

Ни рукой, ни шеломом не вычерпать Дон,
Медный грош не найти ни в меже, ни в бурьяне,
Я стою перед вами с нательным крестом,
Распадаясь в углы, на квадраты и грани.

В отражении луж изгибаюсь дугой,
Перед рядом зевак и с бутылками пьяниц,
На кой чёрт мне венок, флейта с бубном на кой,
Раз никто из прохожих не видит мой танец.

Не старайтесь презреньем толпы растолочь,
Острой бритвой врезаюсь с улыбкою в память,
На стене под мостом рвусь куда-то я прочь,
По холодному камню босыми ногами.

Со стены соскользну и в рисунок вернусь,
Черный плащ прихвачу и цилиндр со стаканом,
С первым солнца лучом танец снова начну,
В такт дрожащих перил, в их безумном стаккато.

В бессердечье людей я не вижу тепла,
За пределами камня, бетона ограды,
Я подделаю всё, но отброшу талант,
Потому что он зло, как проклятье и радость.

Украшения скифов подделать легко,
Меч и сбрую коня, "королевское кредо",
Занавеску, улыбку, Гудини трико,
Но себя изменить не могу я при этом.

.
.
.

.
.......ENTWURF.........
.
Я танцую и плачу от яда людей,
В темный лик превращаюсь святой на иконе,
Из-под лака забот говорю себе "Сей",
Ветер яростный, злой, не склоняйся в поклоне.

Я совет не даю — Не молись и не ной,
За флакон не хватайся с изысканным ядом,
Если барин связался с девчонкой дурной
И буравит тебя огнедышащим взглядом.

Ночь снимает серпом с неба звездного скальп
И луны выгибает холодное тело,
Словно грозный воитель, озлобленный скальд,
В окружении звезд, амазонок умелых.

Дров подброшу в камин и к нему наклонясь,
Жду под вечер чудес, изменений и знаков,
В полнолунье увижу на столике мазь,
Чтобы в кожу втерев, стать подручной у магов.

Тень собачья бежит за спиной на стене
И встает постоянно на задние лапы,
Бьет лохматым хвостом от меня в стороне,
Оставляя в подтеках стекающий запах.

На собаку взгляну мимоходом тайком,
Как бушует в камине вихрастое пламя
Словно злится оно, что таскает вновь в дом,
Барин сотни девиц разбитных с соболями.

Затрещит под ногами невидимый лед,
Я на нем поднимусь у огня с четверенек,
Зная твердо одно, что никто не придет,
Ни расстрига монах, ни заблудший священник.

Барин сзади сидит и листает журнал,
Превращая слова в пчел старательных с жалом,
Как же хочется мне, чтобы он перестал
Сердце прятать свое под стеклянным забралом.

Тень собаки умрет с первым солнца лучом,
Мне от льда холодней возле самого сердца,
Будто вышла во двор в полусне нагишом,
И хочу в бледном свете немного согреться.
.
.
.

.
..........KSNG 286.........KSNG 286........
.
Не заслужен богов постоянный упрек,
Почему я на Стиксе один перевозчик,
Зевс ругаться мастак, говорит это рок,
Что мой челн и весло не годятся на розжиг.

Пью горячий нектар под промозглым дождем,
Пирогом заедаю с горячей начинкой
И стараюсь понять речь богов за столом,
Этот шорох и шелест летящей былинки.

Переход через Стикс это день колготни,
Маята на ногах и с веслом неподъёмным,
Вот попробуй кому-то Тартар объяснить
И про тайну ключей от таинственных комнат.

Во дворце тьма колонн, только нет потолка,
Пух летит с облаков, словно листья деревьев,
Здесь на каждый вопрос мне приходится лгать
О загадочном Стиксе, подводном рельефе,

Как Аид для меня руки вёрст распростёр
И богатство сулил, и мужей благородных,
Что в бассейне моем из сирен будет хор,
С чешуей и с хвостом, словно рыб беззаботных.

Зевс положит на стол перстень черный с крылом,
С ним смогу я летать над водой и полями
И попробуй меня хоть дробинкою тронь,
То отсохнет рука, станет мертвой, как камень.

Призадумаюсь я, замолчу до утра,
Плащ и платье мое в клочьях вырванных ниток,
Может силы напрячь, вниз спуститься хоть раз
И у Мойр развернуть в книге судеб свой свиток.

Зеркала мне не льстят, Зевс от пойла раскис,
Наверху и внизу жизни нить лопнет звонко,
И тогда не нектар буду пить я, а склизь,
В подземелье Аида с такой же девчонкой.

Откажусь от всего и к причалу пойду,
Где на волнах мой челн что-то ветру лепечет,
Видно просит его посильней в парус дуть,
Чтобы в небо взлетев, я парила, как кречет.
.
.
.

.
........ENTWURF......ENTWURF.......
.
Злая участь моя — вверх и вниз по горе,
Босиком по камням, по стеклу и по иглам,
Мне не поздно спросить, на богов посмотреть,
Почему наказанье такое постигло.

Вырываю валун, как сорняк, из камней,
На вершину тащу, для чего я не знаю,
Вновь рожденной грозе умоляю: Налей,
Мне в пригоршню воды, словно сладкого чая.

На Олимпе хочу вновь побыть на пиру,
Где веселье царит, ликованье свободы,
Там накроют столы и я врать не берусь,
Что смогу беззаботно водить хороводы.

Под ногами сорву пук зеленой травы,
Чтоб лицо протереть и забыть про усталость,
У богов на уме только небо и высь,
Да в пуху облаков ноги греть в одеялах.

На съеденье людей, на бессмысленный труд
Кто-то бросил меня, тот, кто пьян был и весел,
Я надеюсь на то, что простят и вернут
На Олимп, где зерно отделяют от плевел.

Из не найденных слов простынею бела
Вылезает душа, как Горгона Медуза,
Я обличье другое теперь приняла,
То в бекеше хожу, то в рванье и бурнусе.

В коромысле тащу злость с песком пополам,
Пот течет по щекам и стекает на шею,
Зевс, дуреху прости, твою глупую лань,
Что зачем-то с огнем помогла Прометею.

Вновь валун полетел вниз с горы кувырком,
С ротозеев срывая ненужные латы,
А в тумане горит, исчезает Содом
В черном пепле дождя, в мутной лаве косматой.

На него я смотрю, как без царства король,
Как когда-то жена несчастливого Лота,
Я впитала в себя ядовитую соль
И закрыла сама на Олимпе ворота.

Меч Дамоклов подвешу на крюк в высоте,
Для раздумий осталось мне времени мало,
Я для Данте оставлю в последнем листе,
Пару строк, что для Ада ему набросала.
.
.
.

.
.........KSNG 287..........KSNG 287.....
.
Словно колят иголкой и режут ножом,
Закричит попугай по-испански „Carajo“,
Он тряхнет головой с мощным носом крючком
И по прутьям ударит от злости с размаха.

Он властитель морей, любит семгу и ром,
На невольничьих рынках он был в Тринидаде,
Сотни женщин нагих видел там под шестом
И богатых купцов с пахлавой, с виноградом.

У развилок дорог поджидал караван
И на стрелы смотрел с наконечником острым,
Под луной пробирался к разбойникам в стан,
Чтобы всех разыграть, словно граф Калиостро.

Не смутят его львы с буйной гривой у пальм
И рычанье гиен, пожирающих падаль,
Кто умеет летать, тот закроет гештальт
И спасется прыжком на лианы и в заросль.

Он, как милый супруг, мне испортит весь день,
С блеском глаз показав кровожадное рыло,
Уничтожит за час двухметровый таймень
И водицей запьет, что в ведерке остыла.

Я его берегу, пусть он дальше живет
И под утро кричит о тоске и желаньях,
Он суровых кровей, любит кашу и мед,
Шелуху от орехов плюёт мне на платья.

Я наброшу на клетку из шелка платок,
Отнесу на балкон "говорящего беса",
Для него это будет хороший урок,
Как захват Монтесумы Эрнаном Кортесом.

Смысла нет причитать, что вокруг все вверх дном,
Ведь слова хуже стрел и кусают, как пчелы,
Попугаю налью тмином пахнущий ром,
Пусть хотя бы один остаётся весёлым.

Вновь под утро услышу зловещее "Встань",
Голос зычный пирата немного с одышкой,
Не сдержусь и скажу: Попугая продам,
И услышу, что я совершаю ошибку.
.
.
.

„Carajo“: карахо, означет "черт возьми", „me importa un carajo“ мне это до лампочки (испан.)
.
.
.

.
.......ENTWURF......ENTWURF........ENTWURF......
.
У гребцов в напряженье вздымается грудь,
На галере моей не читают молитвы,
Здесь не даст капитан никому отдохнуть,
Он мечтает о славе, о женщинах, битвах.

В мастерской на картине он в виде крючка,
Его создал художник умелой рукою,
Он создатель миров, он небес звездный ткач,
Постоянно играет с моею судьбою.

Этой кистью волшебной Иуда распят,
Кто разбил в щепки сердце, к кресту приколочен,
И блудницам не надо ждать вечность у врат,
Потому что ремонт не закончил рабочий.

Подпружиненный плунжер заклинил в замке,
И крылатый доводчик сломал три пластины,
Держит мастер уныло толкатель в руке,
Объясняя износ делом рук чертовщины.

На картине кормлю хлебной крошкою птиц,
Целый день жду паром и хорошей погоды,
Мастер красок мне кинет под ноги мокриц
И тряпье из журнала немыслимой моды.

Я за кисть отдала бы мешок с серебром,
Чтоб двухвосток не видеть и тигров голодных,
Не ходить по арене с кошачьим хвостом,
На потеху толпы с телом тощим и потным.

На табличке моей пара вычурных слов,
"Непригодна к возврату" стоит и "опасна",
Потому что люблю двигать стрелки часов,
То туда, то сюда, то вперед, то обратно.

Я бросаюсь на прутья стальные вольер,
Как хочу я уйти из безумья на волю,
Потому что сейчас я одна из пантер,
Для которой нет чувств сострадания боле.

Из серебряных пуль отольют берега,
Между ними паром, словно зыбкая росстань,
А на нем я стою, как пушинка легка,
Мой создатель меня для чего-то так создал.
.
.
.

.
.
.
Бог не выдаст меня и свинья не сожрет,
Обойдет стороной неудача с бедою,
Как будильник звеню, полон рифмами рот
И куда-то лечу в облаках над Москвою.

Я на стрелке минутной повисну легко,
Раскачаю ее, вся горя от отваги,
Если влево качнусь, упаду в пики гор,
А направо в туман, где обрыв и коряги.

За Хинганом Большим слышу плач соловьев,
Как молебен о тех, кто пропал безвозвратно,
И в Трехречье все это, как жвачка коров,
От которой в душе неприятные пятна.

От строки до строки не хватает резьбы,
Как для Лобного места секиры и казни,
И крепежке из точек так хочется выть,
Словно стае волков, пока свет не погаснет.

Рог луны опущу в сине-желтый абсент,
Чтоб начать на лугу колдовскую забаву,
Разбросать по траве нити жемчуга лент
И ночную росу кровью сердца разбавить.

Мышь летучая бросит раскосую тень,
Расплывется по мальве бесформенно в листьях
И стечет возле ног, как разбитый тотем,
Превратившись в ручей сонных звезд серебристых.

Боль под сердцем растет с острой стрелкой часов,
Я качаюсь на ней ногохвосткам на зависть,
Из рубашки моей перья падают сов,
Словно кто-то во мне хочет крылья расправить.

Душу рвут соловьи, начиная свой гимн,
Для падения в бездну с другими слепыми,
Эту чашу судьбы кто-нибудь опрокинь,
Чтоб из глины меня снова с кровью слепили.
.
.
.

.
.
.
По теченью реки проплывут два врага,
В желтой шляпе горбун худощавый и бледный,
И другой без сапог, поседевший слегка,
В белоснежном плаще и с застежкою медной.

Я хочу им помочь и бросаю им сеть,
Чтоб кого-то поймать, кто из них побогаче,
Пусть за это в Аду суждено мне гореть,
Быть прибитой к столбу для потехи апачей.

Я смогу оживить только лишь одного,
Прикоснувшись рукой к бездыханному телу,
Чтобы он позабыл холод мертвенных вод
И мелькание рыб в глубине оголтелых.

Все вокруг оживет под дыханьем моим,
Рыцарь встанет с земли, схватит кисточку шали,
В пенье птиц превратится в клубящийся дым,
Потому что обряд сделать мне помешали.

Каждый раз в этот миг в волнах сонных плывёт,
Кто надежды на жизнь, как копейки растратил,
И к нему я пойду шаг за шагом вперед,
Не стирая с лица пот со страхом в закате.

Чем могу я помочь, что мне сделать еще,
Чтоб богов наказанье пропало навеки,
И не жёг каждый шаг на песке горячо,
Если мне суждено крест тащить человека?

На спине нет шести в перьях ангельских рук,
Мне утопших спасать никогда не наскучит,
Но под ветром опять растворится мой друг,
Сизым дымом стечет в листьях ивы плакучей.

Я в корнях этих ив уронила серьгу,
Где под солнцем растут на буграх маттиолы,
А за ней золотой прыгнет каждый, как гусь,
На камнях разбиваясь со смехом веселым.
.
.
.

.
.........KSNG 288.........KSNG 288............KSNG 288......
.
Сползая с афиш

"Дней сползающие слизни, …Строк поденная швея… Что до смертного мне тела? Не мое, раз не твое." М. Цветаева

Сто моих двойников в жирных буквах афиш,
Где на тумбах сидят вечерами пьянчуги,
На плакатах тяну из цилиндра я мышь,
В бурый шарф завернувшись шипящей гадюки.

На бумажных щеках не осталось румян,
Дождь мне платье порвал под луной без причины,
Я пугаю собой расфуфыренных дам,
У которых в ушах пламенеют рубины.

У плакатных богинь нет сверкающих лат,
Нет дворцов из порфира, чертогов вельможных,
Лицедеям никто в этом мире не рад,
Потому что слова и поступки их ложны.

Я с плакатов сойду, прихвачу плащ и трость,
И блестящий цилиндр для забав анаконды,
Из него вылезает чешуйчатый хвост,
Это мой цирковой, подпружиненный зонтик.

Плащ на клетку наброшу, где пение птиц,
Превращу трех ворон в двух собак лилипуток,
А потом всё уйдет, все провалятся вниз,
За собою оставив букет незабудок.

Лезет в горло и нос дым погасших свечей,
Свет в слезинках ползет по хрустальной огранке,
Этот мир превращений и трюков, он чей,
Если меч опустил, растерявшись архангел?

Пусть несет меня ветер и ноги несут,
По афишам лежащим, как смрадная падаль,
Я столбы Геркулеса сломаю, как сук,
Не спросив никого — это надо, не надо ль?

Я оставлю на лужах следы босиком
И клочки от бумаги в ближайшей канаве,
Чтобы утром меня кто-то резал ножом,
В пестрых лентах афиш клеем вновь обслюнявив..
.
.
.

.
.
.
Я в звенящую высь брошу стрелки часов,
Мое время пришло петь под ветром в угаре,
Как я ставлю клеймо пораженья на лоб
И ложусь в тишине на дощатые нары.

Нелегко совершить через топи побег,
Лабиринты из верст сбросить галькой в лощины,
Напоследок оставив три литра себе,
Ядовитого спирта за ржавой станиной.

Я по лестницам темным бреду в полусне
И на счастье бросаю под ноги монетки,
Не считаю года, это все не по мне,
С не прибитым крюком на простой табуретке.

На поклон неохота ходить за крупой,
У мещан воровать без нужды канарейки,
Я давно проиграла по глупости спор,
Уверяя, что жизнь стоит меньше копейки.

В подземелье у Черта нашла я женьшень,
В пыльной урне его три галдящие бредни,
Так себе нажила трех вражин, злых гиен,
Бестелесных особ в полумраке передней.

Уши ломит минут нескончаемый шум,
Видно время пришло с белым флагом сдаваться,
В преисподней я лишь об одном попрошу,
Чтобы время стерев, стать мне снова пятнадцать.

Я привыкла к тому, что скользит за мной тень,
Как хмельная блудница, шатаясь понуро,
С ней привыкла таскать груз тяжелых сетей,
Упакованных душ, хвастунов-балагуров.

Кто же ты мой двойник, чья мохнатая шерсть
Пахнет копотью горькой и плесенью кельи?
Может быть, у меня, ты последний, кто есть,
Для кого я приду лишь в одном ожерелье?

Вся одежда моя из блестящей фольги,
Из несбыточной сказки с разбитым корытом,
Озираясь стою и куда взгляд ни кинь,
В зеркалах вижу ведьму с овечьим копытом.
.
.
.

.
.
.
Брошусь в омут с мостков и останусь жива,
В мельтешении рыб посижу минут десять,
Под водой тишина, здесь нет брани и свар,
Хорошо среди рыб о несбыточном грезить.

Гребнем старым себе расчешу я пробор
И зеркального карпа спрошу я: Покурим?
Ты мой друг в чешуе, ни бродяга, ни вор,
Ни какой-то ублюдок, сбежавший из тюрем.

Кто-то верит в божков и хороший улов,
В домовых у печи за горбушкою хлеба,
Но не видит меня с распростертым крылом,
В светлый призрак идущий из омута с гребнем.

На ногтях заблестит несмываемый лак,
Закричит, завизжит и забегает челядь,
И слуга Остолоп барский мощный кулак
Ощутит на себе, словно обух на челюсть.

Карп нальет нам в стаканы ворованный спирт,
Из болотной травы задымит папироской,
Под водою никто не поставит на вид,
Что сидим мы и пьем на камнях по-матросски.

Где-то там наверху драки, шум и пальба,
На баркасах поют, чинят порванный невод,
А под вечер придут к фонарям стаи баб
И прожженных оторв, с тухлым запахом девок.

В пробужденье внезапном мы с карпом мокры
И хмельны от того, что в душе у нас раны,
Я оставлю его вместе с горстью махры,
А сама в дом пойду как всегда в сарафане.

Не скажу никому, с кем встречалась, зачем,
Почему не боюсь я нырять под мостками,
В прошлой жизни носила, наверное, шлем,
В нем однажды заснула с пустыми глазами.

Под луною в четверг волчий слышится вой,
Хороводы ведут привиденья беспечно,
А под солнцем цветет зло темно и мертво,
Манит сладко меня в омут темный улечься.
.
.
.

.
.
.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 02.11.2024. Александр Ревич