Из Бургоса. Птицевед

Марина Юрченко Виноградова: литературный дневник

-1-


Я еду на ярмарку. Выпал снежок.
Скрипит под колёсами лёд голубой.
А где-то в лесу напевает рожок -
"Давно мы не виделись, фея, с тобой!"


Давно он засох, тот венок из травы -
из синей травы и ночной глубины,
из чёрной травы и ночной синевы,
из вздохов и вскриков твоей тишины.


По Англии еду и в толк не возьму -
вокруг лишь одна незнакомая речь.
И словно мой разум в каком-то дыму,
и словно бы разума мне не сберечь.


Какой-то мужик, над столом наклонясь,
царапает буквы чужие о том,
как двое вступили в любовную связь,
как ты мне шептала и сердцем и ртом


про то, что рубашка на мне из травы,
из синей травы и ночной глубины,
из чёрной травы и ночной синевы,
из вздохов и вскриков твоей тишины.


По-русски он пишет? Рожок! Где рожок?
Какая-то песня степная, звуча,
рассыпана белой волною, дружок,
по милым твоим, по британским плечам.


Лошадка бежит и возок дребезжит,
и волчьи глаза просверкали с небес,
огромная степь, как подруга, лежит,
и где он? и где он, мой Шервудский Лес?


Мне так непривычно. А этот толстяк
всё пишет и пишет, и пишет про нас.
И красные звёзды над нами висят
огромною волчьей вселенною глаз.


-2-


Рано выходили из порта мы.
Флаг повис, как тряпка, над кормой.
Я ушёл искать объятий дамы -
нежной и подводно-голубой.


Я её найду в морях столь дальних,
что не снилось вам, не снилось мне,
среди тёмных зарослей печальных,
на печальной чёрной глубине.


Проплывут, мерцая, злые рыбы,
пучащие сферы жутких глаз,
а над нами волны, словно глыбы,
и звезды тропической алмаз.


Проплывёт на лодке краснокожий,
за борт бросит сети в глубину.
Что ты знаешь, лондонский прохожий,
про беду, в которой утону.


Что ты знаешь? Это будет блеском!
Пенье труб и губы так близки.
В счастье - ослепительном и резком -
обретают гибель моряки.


И звучат туземные напевы,
и волны пружинится хребет.
Смерти нет, а есть подводной девы
голубой и сладкий страшный свет.


-3-


Все чудесные голуби мира,
все цветы - одуванчики, маки,
все оттенки дневного эфира,
все скулящие ночью собаки,


все Шалтаи, все Кролики, блики,
все вишнёвые косточки детства.
Каждый вдох - это подвиг великий.
Каждый вздох - в направленье соседства


с Королевой и казнью Валета.
Дай мне руку, Алиса! Скорее!
Синеву уходящего лета
детским потом ладошка согреет.


Каждый миг - непрерывен и сладок.
Если б только дышалось полегче.
Что с тобою Алиса? Припадок?
Ты ведь видела странные вещи.


Тонкий голос врывается в уши.
Словно в детстве, под веками - странный
есть клочок Зазеркалья и суши,
неотмирный, но не иностранный.


Пыль ложится на крыши и руки.
Летний день как прощание с веком.
Я уже не заплачу от скуки.
Я тоскую. Я стал человеком.


Все деревья, все сказки их веток,
тонкий голос, поющий оттуда.
Сказка. Лето. Деление клеток.
Вечера. Ожидание чуда.


-4-


Много и горя и горечи,
много печалей и бед.
Но ведь на тысячу сволочи
есть и один птицевед.


Знает скворца он и сокола,
и без труда отличит
тахикардию от около
сердца скворец верещит.


Птицы Америк и Азии
в душу влетают, крича.
Не в мировом безобразии,
а у него на плечах


сойка и чибис со славкою,
голубь, синица и дрозд.
А над сиренью и лавкою
первые капельки звёзд.


Словно в раю, словно горькое
не потечёт из-под век,
словно зачитанным Лоркою
ветер играет в траве.


-5-


Грабитель Иоганн


Я знаю откуда всё это -
мне кажется, это дорога,
ты вышел туда до рассвета,
ограбить Всевышнего Бога.


И вытряхнет Он из карманов
и тихую речку, и небо,
и нежность германских туманов,
и запах полыни и хлеба.


Уйдёт Он, как прежде богатый,
а ты возвращаешься вором -
с прелюдией или токкатой,
Вселенной, исполненной хором.


-6-


Поздно или рано,
рано или поздно
надо мглой Чорана
проступают звёзды.


Я не жду ареста,
не хлебаю жижу,
крыши Бухареста
я в окно не вижу.


Всё пока на месте -
руки, ноги, яйца.
Я не жажду мести.
Не ломаю пальцы.


Не глотаю яду,
не глодаю корку.
Полежу и сяду,
отодвину шторку.


Вот такие были,
за годом неделя.
Звёзды над Эмилем,
звёзды над Мишелем.


-7-


Ты - исключение, ты - ключик.
Я - кот Баюн в дому Эрнеста.
Когда его по пьяни глючит,
ему указываю место.


Твой бледный лоб горит пожаром.
Эрнест напился и отъехал.
И белый снег Килиманджаро,
и моря синяя потеха


пусть снятся. Сна не прерывая,
мурлычет кот. Всё невозможно -
звонок парижского трамвая
и запах юности тревожной,


бои быков и бой тарелок.
Я - кот, Баюн, старик. Ты - море,
огромные часы без стрелок,
огромная печаль во взоре.


Ты - ключик мой, хоть двери нету,
к которой ты бы подходила,
с тех пор, как завела планету,
как дочка куклу заводила.


-8-


Ночь - приоткрытая книга.
Туфли сними и усни.
Музыкой Эдварда Грига
в сонной истоме всплесни.


Ходят бродяги по волнам.
Звёзды, бродяги. Волна
будет падением полным,
будет паденьем сполна.


Дальше паденья и ближе,
глядя спокойно в глаза,
Сольвейг слетела на лыжах.
ей не нужны тормоза.


Тихо на небе и в чаще -
голая правда в лесу.
Сольвейг спасает пропащих
и не кричит, что "спасу!"


Тролли танцуют до рвоты.
Сольвейг спасёт. Не реви.
Лета жужжащие соты
капают соком любви.


-9-


Angelus


И как мне на русском всё это сберечь -
натянутый донельзя шервудский лук,
разбойничью песню, английскую речь,
твои поцелуи со вкусом разлук.


Огромные звёзды сияют в глазах.
И блещут они, и блистает слеза.
Господь нас простит, отпоёт нас монах,
и чёрные птицы нам выпьют глаза.


Всё будет, как было. Всё будет, как встарь.
Нам белые ангелы смогут помочь.
За это и глушу я дешёвый вискарь,
на это смотрю я в июньскую ночь.


Нам выбора нету! Богатство не нам.
Нам песня, стрела, вороньё и - в раю -
нам Шервудский лес - эти вечность и храм,
в которых я Angelus Деве пою.



© Copyright: Из Бургоса, 2019
Свидетельство о публикации №119062905457



http://stihi.ru/2019/06/29/5457?ysclid=mo9l5q3ljr412896546



Другие статьи в литературном дневнике: