Из Бургоса. Птицевед
-1-
Я еду на ярмарку. Выпал снежок.
Скрипит под колёсами лёд голубой.
А где-то в лесу напевает рожок -
"Давно мы не виделись, фея, с тобой!"
Давно он засох, тот венок из травы -
из синей травы и ночной глубины,
из чёрной травы и ночной синевы,
из вздохов и вскриков твоей тишины.
По Англии еду и в толк не возьму -
вокруг лишь одна незнакомая речь.
И словно мой разум в каком-то дыму,
и словно бы разума мне не сберечь.
Какой-то мужик, над столом наклонясь,
царапает буквы чужие о том,
как двое вступили в любовную связь,
как ты мне шептала и сердцем и ртом
про то, что рубашка на мне из травы,
из синей травы и ночной глубины,
из чёрной травы и ночной синевы,
из вздохов и вскриков твоей тишины.
По-русски он пишет? Рожок! Где рожок?
Какая-то песня степная, звуча,
рассыпана белой волною, дружок,
по милым твоим, по британским плечам.
Лошадка бежит и возок дребезжит,
и волчьи глаза просверкали с небес,
огромная степь, как подруга, лежит,
и где он? и где он, мой Шервудский Лес?
Мне так непривычно. А этот толстяк
всё пишет и пишет, и пишет про нас.
И красные звёзды над нами висят
огромною волчьей вселенною глаз.
-2-
Рано выходили из порта мы.
Флаг повис, как тряпка, над кормой.
Я ушёл искать объятий дамы -
нежной и подводно-голубой.
Я её найду в морях столь дальних,
что не снилось вам, не снилось мне,
среди тёмных зарослей печальных,
на печальной чёрной глубине.
Проплывут, мерцая, злые рыбы,
пучащие сферы жутких глаз,
а над нами волны, словно глыбы,
и звезды тропической алмаз.
Проплывёт на лодке краснокожий,
за борт бросит сети в глубину.
Что ты знаешь, лондонский прохожий,
про беду, в которой утону.
Что ты знаешь? Это будет блеском!
Пенье труб и губы так близки.
В счастье - ослепительном и резком -
обретают гибель моряки.
И звучат туземные напевы,
и волны пружинится хребет.
Смерти нет, а есть подводной девы
голубой и сладкий страшный свет.
-3-
Все чудесные голуби мира,
все цветы - одуванчики, маки,
все оттенки дневного эфира,
все скулящие ночью собаки,
все Шалтаи, все Кролики, блики,
все вишнёвые косточки детства.
Каждый вдох - это подвиг великий.
Каждый вздох - в направленье соседства
с Королевой и казнью Валета.
Дай мне руку, Алиса! Скорее!
Синеву уходящего лета
детским потом ладошка согреет.
Каждый миг - непрерывен и сладок.
Если б только дышалось полегче.
Что с тобою Алиса? Припадок?
Ты ведь видела странные вещи.
Тонкий голос врывается в уши.
Словно в детстве, под веками - странный
есть клочок Зазеркалья и суши,
неотмирный, но не иностранный.
Пыль ложится на крыши и руки.
Летний день как прощание с веком.
Я уже не заплачу от скуки.
Я тоскую. Я стал человеком.
Все деревья, все сказки их веток,
тонкий голос, поющий оттуда.
Сказка. Лето. Деление клеток.
Вечера. Ожидание чуда.
-4-
Много и горя и горечи,
много печалей и бед.
Но ведь на тысячу сволочи
есть и один птицевед.
Знает скворца он и сокола,
и без труда отличит
тахикардию от около
сердца скворец верещит.
Птицы Америк и Азии
в душу влетают, крича.
Не в мировом безобразии,
а у него на плечах
сойка и чибис со славкою,
голубь, синица и дрозд.
А над сиренью и лавкою
первые капельки звёзд.
Словно в раю, словно горькое
не потечёт из-под век,
словно зачитанным Лоркою
ветер играет в траве.
-5-
Грабитель Иоганн
Я знаю откуда всё это -
мне кажется, это дорога,
ты вышел туда до рассвета,
ограбить Всевышнего Бога.
И вытряхнет Он из карманов
и тихую речку, и небо,
и нежность германских туманов,
и запах полыни и хлеба.
Уйдёт Он, как прежде богатый,
а ты возвращаешься вором -
с прелюдией или токкатой,
Вселенной, исполненной хором.
-6-
Поздно или рано,
рано или поздно
надо мглой Чорана
проступают звёзды.
Я не жду ареста,
не хлебаю жижу,
крыши Бухареста
я в окно не вижу.
Всё пока на месте -
руки, ноги, яйца.
Я не жажду мести.
Не ломаю пальцы.
Не глотаю яду,
не глодаю корку.
Полежу и сяду,
отодвину шторку.
Вот такие были,
за годом неделя.
Звёзды над Эмилем,
звёзды над Мишелем.
-7-
Ты - исключение, ты - ключик.
Я - кот Баюн в дому Эрнеста.
Когда его по пьяни глючит,
ему указываю место.
Твой бледный лоб горит пожаром.
Эрнест напился и отъехал.
И белый снег Килиманджаро,
и моря синяя потеха
пусть снятся. Сна не прерывая,
мурлычет кот. Всё невозможно -
звонок парижского трамвая
и запах юности тревожной,
бои быков и бой тарелок.
Я - кот, Баюн, старик. Ты - море,
огромные часы без стрелок,
огромная печаль во взоре.
Ты - ключик мой, хоть двери нету,
к которой ты бы подходила,
с тех пор, как завела планету,
как дочка куклу заводила.
-8-
Ночь - приоткрытая книга.
Туфли сними и усни.
Музыкой Эдварда Грига
в сонной истоме всплесни.
Ходят бродяги по волнам.
Звёзды, бродяги. Волна
будет падением полным,
будет паденьем сполна.
Дальше паденья и ближе,
глядя спокойно в глаза,
Сольвейг слетела на лыжах.
ей не нужны тормоза.
Тихо на небе и в чаще -
голая правда в лесу.
Сольвейг спасает пропащих
и не кричит, что "спасу!"
Тролли танцуют до рвоты.
Сольвейг спасёт. Не реви.
Лета жужжащие соты
капают соком любви.
-9-
Angelus
И как мне на русском всё это сберечь -
натянутый донельзя шервудский лук,
разбойничью песню, английскую речь,
твои поцелуи со вкусом разлук.
Огромные звёзды сияют в глазах.
И блещут они, и блистает слеза.
Господь нас простит, отпоёт нас монах,
и чёрные птицы нам выпьют глаза.
Всё будет, как было. Всё будет, как встарь.
Нам белые ангелы смогут помочь.
За это и глушу я дешёвый вискарь,
на это смотрю я в июньскую ночь.
Нам выбора нету! Богатство не нам.
Нам песня, стрела, вороньё и - в раю -
нам Шервудский лес - эти вечность и храм,
в которых я Angelus Деве пою.
© Copyright: Из Бургоса, 2019
Свидетельство о публикации №119062905457
http://stihi.ru/2019/06/29/5457?ysclid=mo9l5q3ljr412896546
Другие статьи в литературном дневнике:
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь .
Соглашаюсь