ничего не вынес я из огня
Был пожар и дом сгорел,
нету дома у меня.
;...;
нищий рыцарь я теперь ;...;
(л. 7 об.)
на фоне этих настроений появление адресной привязки в чер-
новике стихотворения «ты так светла, как снег невинный...» не толь-
ко поясняет обстановку создания текста, зафиксировав место его
написания и действия одновременно.
обозначенная при этом «за кадром» (в подтексте) тема «дома» в свете общего пафоса стихотворения может быть рассмотрена по контрасту с приведенным выше
наброском в более позитивном ключе. И позволяет это сделать
в первую очередь сама характеристика героини стихотворения.
обращение к ней сразу связывает этот текст с гармоничным
миром первого тома. Причем первоначальный вариант текста: «ты
белая ;...; ты светлая» — подчеркивает неизменный субстанцио-
нальный характер этих качеств.
40 Этот постоянный атрибут героини «стихов о Прекрасной даме» (ср.: «Я знаю, не вспомнишь, ты,
светлая, зла...») восходит в свою очередь к образу «светлой жены»
в поэзии вл. соловьева. Из того же источника — образ «Подруга
светлая» не только в отдельных, более поздних, стихотворениях
Блока, но и в одноименном цикле, опубликованном в 1908 г. Эта
характеристика использована Блоком и в письме к жене от 21 мая
1907 г.: «...знаю ясно, что ты светлая...»
41 она же (в форме субстан-
тивированного прилагательного) употребляется как именование
жены в записной книжке: «светлая всегда со мною ;...;. уже не мо-
лод я, много „холодного белого дня“ в душе, но и прекрасный ве-
чер близко» (ЗК, 96). Эта запись от 1 августа 1907 г. перекликается
и с рассматриваемым стихотворением.
когда Блок начинает его тем же утверждением (в момент такого
глубокого семейного кризиса), то, в первую очередь, он стремится
восстановить веру самой героини в светлую основу ее сокровенной
40 косвенно эта субстанциональность была связана и с
«философией имени»,
воспринятой младшими символистами от вл. соловьева и восходящей к цент-
ральной в его творчестве идее «софии — души мира» (см., в частности: Соловь-
ев Вл. сочинения. Б. г. т. 6. с. 631). ср. мотив «угадывания имени» в его стихотворе-
нии «лишь забудешься днем, иль проснешься в полночи...» (1898): «только Имя
одно лучезарной Подруги / угадаешь ли ты?». Эти строки Блок цитирует в статье
«о современном состоянии русского символизма» (1910).
41 ЛН. т. 89. с. 196.
н. в. лощинская. «ты так светла, как снег невинный...» 221
сущности. Этим, видимо, была продиктована и попытка продолжить
текст прямым обращением к ней: «не верь...» но он не случайно
тут же меняет начало стиха: «не верю...», относя это утверждение-
отрицание к самому себе. ведь обнаружение слабостей или со-
мнений героини могло разрушить идею незыблемости ее сути, на
которой строится сюжет.
само сравнение «как снег невинный» полемически заострено
по отношению к характеристике героини в уже упоминавшемся
стихотворении «ночь, как ночь, и улица пустынна...»: «для кого же
ты была невинна / И горда?» опосредованно это сравнение связано
и с
гамлетовской темой в творчестве Блока, поскольку отсылает
к словам Гамлета о людской клевете, которая станет преследовать
офелию, даже если она будет «чиста, как лед, и бела, как снег».
42
офелия — образ, в котором л. д. менделеева предстала перед
юным Блоком, игравшем Гамлета в любительском спектакле 1 авгу-
ста 1898 г. в имении менделеевых Боблово.43 впечатления от этого
события преломились в ряде стихотворений Блока, часть из кото-
рых составила позднее триптих «офелия». Гамлетовская тема, со-
храняя свой биографический подтекст, была одной из сквозных во
всей блоковской лирике.44 в стихотворении «ты так светла, как снег
невинный...» она воспринимается как противовес теме «дикой
молвы» в стихотворении «ты отошла, и я в пустыне...» (май 1907).
ср.: «И пусть другой тебя ласкает, / Пусть множит дикую молву». Хотя
л. д. Блок писала в своих воспоминаниях, что «глубоко равнодуш-
но относилась к суждению ;...; чужих людей»,45 осенью 1908 г. ее
душевный настрой был иным. сообщая свекрови о желании Блока
не разглашать обстоятельств, связанных с ожидаемым ею ребен-
ком, она писала: «...саша его принимает; ну он и будет у нас. саша
еще хочет, чтобы я даже маме не говорила о всем горьком, связан-
ном с ним ;...;. с какой стати будут знать другие, что все равно
не поймут ;...;. все еще больно становится, как говорю об этом...» 46
42 Цит. по имевшемуся у Блока изданию: Шекспир В. Гамлет принц датский /
в новом пер. а. л. соколовского. сПб., 1883. с. 67 (действие 3, сцена 1).
43 л. д. Блок в своих воспоминаниях писала об исключительном значении,
которое имело это представление Гамлета в их романе «первых лет встречи»
(Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. C. 144).
44 см. об этом в связи с темой взаимоотношений поэта с женой в коммента-
рии к стихотворению «Я — Гамлет. Холодеет кровь...» (3, 696—697).
45 Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. C. 176.
46 Письмо л. д. Блок к а. а. кублицкой-Пиоттух от 12 ноября 1908 г. (ИРлИ.
Ф. 654. оп. 7. ед. хр. 24. л. 20).
мать Блока
была в числе немногих
посвященных в тайну происхождения ребенка
и ответственность за сложившуюся ситуацию во многом возлагала на Блока,
считая, что это результат его «несе-
мейственности целого периода жизни».47
с учетом биографического контекста слова о невинности герои-
ни приобретают особый смысл. ощущение тьмы «страшного мира»
соединяется в стихотворении с уверенностью в изначальной
скрыто пребывающей в нем гармонии, носителем которой являет-
ся лирическая героиня. в основе этого замысла лежат идеи и об-
разы философии и поэзии вл. соловьева, играющие важную роль
не только в «стихах о Прекрасной даме», но и в дальнейшем бло-
ковском творчестве. ср., например, диалектическое соединение
указанных контрастов в стихотворении вл. соловьева «на сайме
зимой» (1894): «ты непорочна, как снег за горами, / ;...; темного
хаоса светлая дочь». Эти строки Блок поставил эпиграфом к сбор-
нику «стихи о Прекрасной даме».
столкновение контрастных начал создает в тексте особое напря-
жение. И оно усиливается правкой двух первых стихов, в резуль-
тате которой акцент с субстанций («светлая», «белая») переносится
на степень этих качеств («так светла», «так бела»), в действенности
которых герой убеждает и себя, и свою лирическую героиню. ср.
высказывание поэта в письме к л. д. менделеевой от 30 декабря
1902 г.: «Пускай мне снятся падучие звезды и вихри мировой стра-
сти, все кошмары и ужасы, только бы ты была светла вечно...» 48
а это, в свою очередь, — реминисценция первого стиха стихотво-
рения вл. соловьева «светлая дева, вовек неизменная...» (1883).
оба сравнения — «светла, как снег невинный» и «бела, как даль-
ний храм» — восходят также к образам «стихов о Прекрасной
даме». ср. эти мотивы в стихотворении Блока «она росла за даль-
ними горами...» (26 июня 1901):
вдруг расцвела, в лазури торжествуя,
в иной дали и в неземных горах.
И ныне вся овеяна снегами.
кто белый храм, безумцы, посетил?
она цвела за дальними горами,
она течет в ряду иных светил.
(1, 65) 49
47 Письмо а. а. кублицкой-Пиоттух к е. П. Иванову от 28 ноября 1908 г. (ЛН.
т. 92, кн. 3. с. 340).
48 ЛН. т. 89. с. 102.
49 Перекличка отмечена в кн.: Кожевникова Н. А. словоупотребление в рус-
ской поэзии начала XX века. м., 1986. с. 221.
н. в. лощинская. «ты так светла, как снег невинный...» 223
Противопоставление «ночи длинной» в начале стихотворения
«далекой весне» в его финале связано не только с философией со-
ловьева и платоновской идеей «двоемирия», но и с традиционным
для христианского сознания религиозным восприятием земной жиз-
ни как «ночи» (ср. использование этого образа в молитве: «...даруй
нам бодренным сердцем и трезвенною мыслью всю настоящего
жития нощь прейти, ожидающим пришествия светлаго и явленнаго
дне единороднаго твоего сына ;...; да ;...; в радость и Божествен-
ный чертог славы его совнидем»). употребляя эту формулу, Блок
вместе с тем отсылает читателя к сквозному для второго и треть-
его томов образу «ночи», отразившемуся в заглавии третьей книги
стихотворений в первом «мусагетовском» издании «лирической
трилогии» 1912 г. — «снежная ночь».
Работая над черновиком, Блок усиливает мотив беспросветно-
сти, превращая «темные вечера» в «безысходные», что парадок-
сальным образом усиливает и утверждение-отрицание «не верю».
Характерно, что мотив «усталости души», прозвучавший в этом
стихотворении, возник сразу и не подвергался исправлениям. Это
тот темный фон в жизни Блока, который постоянно присутствует
в автобиографических записях и набросках, в записных книжках и
в его лирике этого периода.
напротив, тема, связанная с эсхатологическими чаяниями («вес-
ной далекой наградишь»), в процессе создания стихотворения
претерпела существенные изменения, перейдя от зафиксирован-
ных в вариантах стиха 7 предположений: «когда-нибудь...», «Иль
никогда уж...» — к надежде: «Быть может, путник запоздалый, /
Я в дверь святую постучу». возникший в окончательном варианте
ст. 7 образ «путник запоздалый» не только вводит в стихотворе-
ние магистральную для всей лирики Блока тему «пути»,50 но и рас-
ширяет его сюжет за счет прозрачных пушкинских аллюзий, отме-
ченных в свое время з. Г. минц. Через пушкинскую тему — «то как
путник запоздалый / к нам в окошко постучит...» («зимний вечер»
(«Буря мглою небо кроет...»), 1825) — в стихотворении появляется
образ «метельных» российских просторов, повторяющийся у Бло-
ка во многих прозаических записях и стихах этого периода.
Говоря о стадии чернового автографа, надо отметить, помимо
скрыто присутствующей в нем житейской темы «дома» (о чем уже
50 ср. семантику того же образа в стихотворении «31 декабря 1900 года»:
«Бреду, как путник запоздалый / за красотой» (1, 43). Перекличка отмечена
н. а. кожевниковой.
224 текстологические заметки, источниковедческие и архивные разыскания
говорилось), наличие в самом тексте мотива «конечного дома».
Этот мотив опосредованно выражен и через образ «путник запоз-
далый», и через образ «святые двери». Последний варьирует тему
«Господня дома», также одну из сквозных в лирике Блока, трактуя
ее в рамках софиологии.
Эсхатологический мотив появился в черновике стихотворения
не сразу. в первоначальном варианте концовки («весной далекой
вдохновишь») актуализирован момент творческого вдохновения,
которое герой может ощутить с помощью героини и «сейчас».
в окончательном же тексте 12-го стиха («весной далекой награ-
дишь») речь идет о «конечной» награде. И таким образом сюжет
стихотворения «ты так светла, как снег невинный...» повторяет
коллизию пушкинского текста «Жил на свете рыцарь бедный...»
(1829), уже преломленную ранее в «стихах о Прекрасной даме».51
Исправленный вариант финала Блок сохранил в беловом авто-
графе. существенно, что стихотворение, обращенное к жене, было
ею же переписано в тетрадь беловых автографов (тетрадь No 6).52
важность участия жены в его творчестве Блок подчеркивал, в част-
ности, в уже цитировавшемся письме от 24 июня 1908 г: «мне во
многих делах очень надо твоего участия. стихи в тетради давно
не переписывались твоей рукой. давно я не прочел тебе ничего
;...;. то, что я пишу, я могу написать и сказать только тебе».53
Беловой автограф в тетради (авторизованный список с прав-
кой) сначала отличался от черновика только стихом 8. образ «свя-
той двери», который был в этом стихе в черновике, не случайно
заменен в тетради вариантом «в твои я двери постучу». «святость»
героини в ее земной ипостаси подвергалась сомнениям еще в ли-
рике первого тома. ср., например, строки стихотворения «ты свя-
та, но я тебе не верю...» (29 октября 1902), в котором тоже присут-
ствуют образ «дверей» и апокалиптический мотив «конечной»
судьбы героя:
Будет день, и распахнутся двери
;...;
Я пролью всю жизнь в последний крик.
(1, 129)
51 Это было отмечено, в частности, в рецензиях вяч. Иванова (весы. 1904.
No 11), з. Гиппиус (новый путь. 1904. No 12) на сборник «стихи о Прекрасной
даме».
52 ИРлИ. Ф. 654. оп. 1. ед. хр. 6. л. 74.
53 ЛН. т. 89. с. 238.
н. в. лощинская. «ты так светла, как снег невинный...» 225
вариант в тетради («твои двери»), снижая апокалиптическое зву-
чание текста, одновременно расширяет его ассоциативные связи,
отсылая не только к «стихам о Прекрасной даме», но и к образам
героинь, ожидающих возвращения отправившегося в путь героя, —
сольвейг (в ряде стихотворений), елены (в драме «Песня судьбы»,
1908), которые появляются в более позднем творчестве Блока.
момент «заземления» присутствует и в правке (красным, про-
стым и синим карандашом), которой подвергался затем автограф
в тетради.54
Прежде всего Блок заменил эпитет в стихе 1 («нежна» вместо
«светла»); в стихе 3 вместо метафорического образа «ночи длинной»
появился более упрощенный образ «жизни длинной», в котором
акцентирован прямой смысл; в стихе 9 выражение «те погибель-
ные муки» исправлено: «эти гибельные муки». Причем если место-
имение «те» подчеркивало временную перспективу, увеличивая
«дистанцию», относя «муки» к прошлому и выделяя таким образом
финальную строку стихотворения («весной далекой наградишь»),
то местоимение «эти» актуализировало момент, переживаемый
поэтом «сейчас». все эти изменения свидетельствуют о попытке
несколько снизить эсхатологический пафос текста, усиливая при
этом его психологический и «жизненный» план.
можно предположить, что, изменяя характеристику героини,
поэт учел и мнение л. д. Блок, которая с самого начала их взаимо-
отношений возражала против идеального восприятия ее образа.
сам эпитет «нежна» (вместо «светла») 55 согласуется с той «трепет-
ной нежностью» их отношений, которые, как писала позднее
в своих воспоминаниях л. д. Блок, «никак не укладывались в обы-
денные, человеческие».56
однако Блок вскоре отверг сделанную им правку, восстановив
предыдущий текст, и первая публикация 57 была дана по нижнему
слою автографа. таким образом, эта публикация только указанным
выше вариантом стиха 8 в тетради («в твои я двери постучу»)
54 Последовательность этих исправлений описана в текстологической справ-
ке к стихотворению (3, 778).
55 ср. в стихотворении «когда я уйду на покой от времен...» обращение к ге-
роине: «ты вспомни ту нежность...» (1, 163) и в стихотворении «о доблестях, о по-
двигах, о славе...»: «не знаю, где приют своей гордыне / ты, милая, ты, нежная,
нашла ;...; / уж не мечтать о нежности, о славе...» (3, 43).
56 Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. с. 187.
57 новый журнал для всех. 1909. Янв. No 3. стб. 1.
226 текстологические заметки, источниковедческие и архивные разыскания
отличалась и от черновика, и от основного текста. в таком же виде
стихотворение было опубликовано повторно.58
окончательный текст стиха 8 («в твой тихий терем постучу») по-
явился в тетради, видимо, при подготовке этого текста для включе-
ния в «собрание стихотворений» (кн. 3. снежная ночь (1907—1910).
м.: мусагет, 1912). тогда под прежним вариантом было приписано
«тихий терем» (синим карандашом). затем эти слова были зачерк-
нуты и после колебаний восстановлены. Причем это исправление
было сохранено во всех последующих публикациях, чем подчерки-
валась еще одна ипостась героини. таким образом, стихотворение
оказалось, с одной стороны, связано с фольклорными мотивами
первого тома (ср. сквозные в этом томе образы «царевны» и «тере-
ма»),59 с другой — с национальной темой, особенно актуальной
для поэта в этот период. недаром в первой редакции третьего
тома Блок, включив это стихотворение в раздел «Родина», поста-
вил под текстом дату «1908», тем самым как бы подчеркивая связь
с циклом «на поле куликовом» и статьей «Россия и интеллиген-
ция», над которыми он в то время работал.
но в третьей редакции 60 стихотворение «ты так светла, как снег
невинный...» помещено в многоплановом разделе «Разные стихо-
творения». такое решение поэта могло быть обусловлено желанием
сделать акцент на универсальном звучании текста. Эта универсаль-
ность проявилась и в том, что сюжетная основа стихотворения
в разных вариантах повторяется, как уже отмечалось, в дневнико-
вых записях, в эпистолярном наследии, в лирике Блока.
возможно, по той же причине в этой окончательной редакции
поэт не поставил столь значимую для него дату (8 ноября 1908 г.).61
ведь отсутствие привязки к конкретной дате, а следовательно, и
58 вихрь: литературно-художественный сборник современных писателей.
сПб., 1909. с. 150.
59 «тихий терем» — образ из стихотворения Блока «Без меня б твои сны уле-
тали...» (август 1902). о мотиве пребывания героини в «терему», восходящем
к фольклорным источникам и к стихотворению Я. П. Полонского «Царь-девица»
(1876), см. в комментарии к стихотворению «вступление» («отдых напрасен, до-
рога крута...», 28 декабря 1903; 1, 456), а также в статье н. Ю. Грякаловой «к гене-
зису образности ранней лирики Блока (Я. Полонский и вл. соловьев)» (александр
Блок: Исслед. и материалы. л., 1990. с. 49—64).
60 Блок А. стихотворения. 3-е изд. Пб.: алконост, 1921. кн. 3. 1907—1916.
61 следует отметить, что вопрос о причинах появления (в редких случаях)
или отсутствия дат при стихотворениях третьего тома еще очень мало разрабо-
тан, но он весьма существен для определения аутентичности «алконостовской»
редакции трилогии, текст которой взят за основу в академическом издании.
н. в. лощинская. «ты так светла, как снег невинный...» 227
к конкретной жизненной ситуации тоже делало смысл этого сти-
хотворения более универсальным.62 включая его в центральный,
композиционно «ударный» раздел третьего тома, Блок подчерки-
вал важную роль стихотворения при восприятии всей «лирической
трилогии» и авторского «мифа о пути» в целом.
какое же значение имело стихотворение в идейно-композици-
онной структуре трилогии и какие дополнительные смыслы при-
обретал при этом его текст? органическое единство лирики Блока,
благодаря которому его поэтическое наследие предстает нескон-
чаемым диалогом — с самим собой, адресатами стихотворений, ми-
ром, — отмечено многими исследователями.63 отсюда — одна из
ярких особенностей его поэтики: обилие явных и скрытых отсылок,
автоцитат, полемических перекличек. наличие неких поэтических
констант, завороженность определенным «кругом чувств и мыслей»
(1, 179) сочетается с постоянным переосмыслением основных тем
и мотивов трилогии и с сосредоточенностью на глобальных про-
блемах бытия. При этом центральными фигурами «круга» являются
«он» и «она», герой и героиня длившегося всю жизнь «романа
в стихах». вот почему столь многочисленны в рассматриваемом
стихотворении связи и с более ранними, и с позднее создававши-
мися лирическими произведениями. Речь идет не только об от-
дельных сквозных мотивах и образах. По наблюдению, например,
н. а. кожевниковой, каждая из строф стихотворения «ты так свет-
ла, как снег невинный...» перекликается с конкретными текстами
первого тома. как отмечает исследовательница, между героями
стихотворений происходит некий «диалог, реплики которого ра-
зорваны большим временным промежутком ;...; между стихотво-
рениями возникают смысловые взаимодействия более сложные,
нежели автоцитирование».64
62 можно также предположить, что «сокрытие» даты и связанных с ней сокро-
венных переживаний соответствовало образу закованного в броню «рыцаря» из
стихотворения «ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух...» (1916), завершаю-
щего тот же раздел «Разные стихотворения»: «ты — железною маской лицо за-
крывай, / ;...; охраняя железом до времени рай, / недоступный безумным рабам»
(3, 108).
63 в аспекте поэтики эта тема рассматривается, например, в разделе «сквоз-
ные мотивы и образы лирики а. Блока» в указанной выше книге н. а. кожевнико-
вой. в предисловии к разделу даны отсылки к трудам в. м. Жирмунского, д. е. мак-
симова, л. Я. Гинзбург, з. Г. минц, разрабатывавших эту проблематику.
64 Кожевникова Н. А. словоупотребление в русской поэзии начала XX века.
с. 221.
228 текстологические заметки, источниковедческие и архивные разыскания
При характеристике чернового автографа из записной книжки
No 23 выше были рассмотрены образно-смысловые параллели
в 1-й строфе со стихотворением «она росла за дальними гора-
ми...», во второй строфе — со стихотворением «31 декабря
1900 года» («И ты, мой юный, мой печальный...», 31 декабря 1900 —
1 января 1901):
а я все тот же гость усталый
земли чужой
Бреду, как путник запоздалый,
за красотой.
(1, 43)
в той же второй строфе, видимо, при подготовке первой пуб-
ликации появилась в беловом автографе в тетради No 6 цитатная
перекличка («в твой тихий терем постучу») с прозвучавшим в стихо-
творении «Без меня б твои сны улетали...» (август 1902) призывом
героини: «в тихий терем, дитя, постучись» (1, 118). И в 3-й строфе
имеется непрямая перекличка с тем же стихотворением.65 ср.:
Я живу над зубчатой землею,
вечерею в моем терему.
Приходи, Я тебя успокою,
милый, милый, тебя обниму.
(там же)
в диалоге лирических героев более позитивная эмоциональная
окраска сопровождает образы позднего, а не ранних стихотворе-
ний, что особенно ярко проявилось в его финале («весной далекой
наградишь...»). тогда как в упомянутых стихотворениях первого
тома преобладают мотивы тоски и разочарования. в частности,
в стихотворении «31 декабря 1900 года» герой уходит «как преж-
де — в ночь», а в стихотворении «Без меня б твои сны улетали...»
героиня говорит о себе: «отошла Я в снега без возврата...».
в контексте трилогии обнаруживается также связь стихотворе-
ния «ты так светла, как снег невинный...» с текстами третьего тома,
в котором оно помещено, причем хронологическая и композици-
онная последовательность в томе не совпадают. например, утвер-
ждение «неверного сама простишь» в 3-й строфе стихотворения
65 отмечена н. а. кожевниковой по отношению к окончательному тексту сти-
хотворения. Эта перекличка изначально присутствовала в черновом автографе
стихотворения «ты так светла, как снег невинный...».
н. в. лощинская. «ты так светла, как снег невинный...» 229
«ты так светла, как снег невинный...» перекликается — в форме
вопроса к героине — со строками стихотворения «Под шум и звон
однообразный...». написано оно позднее, 2 февраля 1909 г. (в этот
день у л. д. Блок родился сын, которого поэт был готов усыно-
вить),66 но в томе помещено раньше — в самом его начале, в раз-
деле «страшный мир». ср.:
ты, знающая дальней цели
Путеводительный маяк,
Простишь ли мне мои метели,
мой бред, поэзию и мрак?
Иль можешь лучше: не прощая,
Будить мои колокола,
Чтобы распутица ночная
от родины не увела?
(3, 8)
По сравнению со стихотворением «ты так светла, как снег не-
винный...» в стихотворении «Под шум и звон однообразный...»
акцент сделан не на будущем прощении, а на деятельном участии
героини в судьбе героя в данный момент. И это могло быть свя-
зано с надеждой Блока на обновление жизни после рождения ре-
бенка.67 ожидания не оправдались: ребенок умер 10 февраля, про-
жив всего 9 дней. Это трагическое событие отразилось в созданном
2 марта 1909 г. стихотворении «на смерть младенца» («когда под
заступом холодным...»), датированном в третьем томе: «Февраль
1909». существенно, что столь редко обозначаемая в этом томе
дата фиксирует в данном случае не момент написания, а время па-
мятного события, как бы охватывая собой всю короткую жизнь
младенца.
выстраивая том, дату под стихотворением «Под шум и звон одно-
образный...» Блок не поставил. вопрос («Простишь ли...»), относив-
шийся к переживаемому конкретному событию (рождение ребенка),
в контексте всего тома, с учетом его композиции, получил допол-
нительный, более широкий, смысл. ведь утверждение «простишь»
66 важность этой даты была подчеркнута в черновом автографе в записной
книжке No 24 тем, что она записана дважды — над текстом и под текстом, дана
она и под текстом белового автографа в тетради, но в публикации Блок ее
не включал.
67 ср. выписку из романа «анна каренина» (слова левина), сделанную Блоком
в записной книжке No 24 6-го февраля 1909 г: «но теперь все пойдет по-новому.
Это вздор, что прошедшее не допустит. надо биться, чтобы ;...; лучше жить» (ЗК,
131).
И скрылась от меня навек
Богиня тихих песнопений…
ЧЁРНАЯ РЕЧКА
Далее в связи с рекой и Пушкиным вспоминается Чёрная речка (которая, в общем-то считалась безымянным притоком Невы). Это название перешло на городской район и станцию метро. И там есть объект, который можно привязать к этим строкам песни: «Найди верный камень там, где скалы у реки, / Прочти то, что высекла холодная вода».
С кем собирается жить сочинитель?
При чём здесь движенья твои?
Что за река?
Почему леса, а не лес? Почему тёплые леса?
Про что финальная – важнейшая – часть?
Какую ЭТУ тайну?
...Ничего не понятно!
ЭТО НЕ ИСЕТЬ
Пишут, что название реки в песне не упомянуто, так как никто не может представить себе реку Исеть. Но сам Бутусов признался, что сочинял композицию именно про эту рекуТата.
— Когда меня спрашивают, что это за таинственная река из песни «На берегу безымянной реки», я скромно молчу. Потому что мало, кто может представить Исеть. Мы, горожане, видим эту реку по-другому. Я представил, как бы она выглядела за пределами города. – сказал Вячеслав.
Это курам на смех. Конечно, Бутусов мистифицировал публику. Исеть – не безымянная река. Её могут представить миллионы людей. И Бутусов не собирался жить на Исети. Он собирался жить в Питере. Группа перебралась из Свердловска в Ленинград в 1989 году.
Исеть категорически не подходит ко всем эпитетам лирикса: очень дикая, тихая, священная, безымянная, безмятежная, медленная, в окружении тёплых лесов. Наконец, безымянных рек вообще не бывает: даже ручьи и протоки получают какое-то название. Река в песне — несомненная аллегория.
ЭТО НЕ ФАКТЫ
В русском роке почти не сыскать фактов времени и места. Сочинители и фанаты не способны составить календарь событий, зачастую даже не указывают год. Фактов нет, есть россказни и анекдоты.
Пишут, что Вячеслав Бутусов принёс на одной из репетиций наброски композиции и сыграл их под гитару. Гитарист Егор Белкин сразу сочинил соло и за пару часов песня была готоваВещий Протей.
«Принёс наброски» – это и есть анекдот. Фактом было бы сказать, когда и где. И коллегам надо исполнять не наброски, а песню во всей полноте.
Хронологически указан очень протяжённый период. В начале лета 1991 года «Nautilus Pompilius» отыграла в Ленинграде концерт, приуроченный к выходу альбома «Родившийся в эту ночь», а затем отказалась от дальнейших выступлений, сосредоточила свои силы на разработке новой программыЛейт.
Альбом был записан в декабре 1991 года – феврале 1992 года.
Полный вариант альбома состоит из 14 песен, но в этом виде он издавался только на аудиокассетах. Было множество релизов, с осени 1992 года. Виниловая пластинка (1992 год) содержала только 10 песен, и на CD впоследствии был издан именно этот вариант.
Бутусов отметил: «Спустя десять лет после появления этой песни я понял, как получаются народные хиты. У каждого человека в подсознании есть свой багаж знаний, который передается генетически. Если музыка будет совпадать с этим багажом, человек примет ее как нечто родное. Поэтому в разных странах разные хиты»Гоблин.
Хотя автор –
творческий мистификатор -
может высказать ложное мнение,
но с намёком на верное решение.
ГЕНЕТИЧЕСКИЙ БАГАЖ
В генетическом багаже русских
важное место занимает творчество Александра Сергеевича Пушкина. Это действительно «багаж»: 10 томов чистого текста. А всё, что связано с Пушкиным, не вместится и в багажный вагон.
Слушая песню «На берегу безымянной реки», вспоминаешь поэму «Руслан и Людмила» — тот момент, где хазарский хан Ратмир сделался простым рыбаком, стал жить уединённо с женой, на берегу реки.
Здесь выделены слова, ассоциирующиеся с содержанием песни.Памятник на месте дуэли Пушкина – это гранитный обелиск с бронзовым барельефом поэта, установленный в 1937 году в сквере на Коломяжском проспекте в Санкт-Петербурге. Рядом с обелиском стоят две стелы с надписями, символизирующие барьеры, на которых стояли дуэлянты.
На одном камне вырезаны слова:
ДУЭЛЬ БУТУСОВА
У Бутусова была своеобразная дуэль с Умецким. Едва группа обрела популярность и стало возможно зарабатывать (даже на линкольн), они сцепились — если не насмерть, то на смерть группы.
Пишут, что Дмитрий Умецкий считал, что коллективу необходимо прекратить концертную деятельность, сосредоточившись на создании творческих идей и потенциала, однако его предложение не нашло поддержки среди остальных музыкантовКондрат.
В начале февраля (???? года) бас-гитарист предъявил ультиматум: если группа не прекратит концертную деятельность и не переедет в Москву, то он выйдет из её состава. Несмотря на это заявление, остальные музыканты проголосовали за продолжение проведения концертов, в результате чего Умецкий покинул «Наутилус».
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПЕСНИ РАТМИРА
Теперь можно интерпретировать лирикс — как вполне осмысленный, а не абстрактный.
песня Ратмира («песня рыбака»). Но стала манифестом певца-сочинителя.
Лирический субъект песни – Богиня тихих песнопений.
«Движенья твои очень скоро станут плавными» – это про движения песни, музыки. Рваные ритмы («Рвать ткань») «Наутилуса» восьмидесятых — сменило плавное бутусовское звучание «Наутилуса» девяностых.
«В дебрях чужих у священной воды» –
«В тёплых лесах безымянной реки» –
Они идут рекой сквозь зал, они безымянные, руки у них тёплые, поднимаются вверх, лес рук.
«Никто и никогда не вспомнит самого главного / У безмятежной и медленной реки.» – Это река времени и река забвения Лета. Здесь закодировано какое-то событие летом, вероятно, в 1991 году, какой-то мистический опыт сочинителя.
Безымянную реку можно интерпретировать как реку времени,
на берегу которого аллегорически живёт музыкант-сочинитель – бессмертный
в своих творениях и в интересе слушателей. С ним живёт — его музыка, богиня песнопений, муза.
ТАЙНА ФИНАЛА
«И если когда-нибудь случится беда» –
если певца оклеветали,
смешали с грязью,
если возникла вражда, предательство,
«Найди верный камень там, где скалы у реки» – не хватайся за дуэльный пистолет, а приди к монументу на Чёрной речке.
«Прочти то, что высекла холодная вода» – прочти строки Лермонтова:
Погиб поэт! – невольник чести –
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!
«Но ты эту тайну навсегда сбереги» – никому не рассказывай, но помни о Пушкине, и помни его строки из «Памятника»:
Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.
Вероятно, к этим строкам и отсылает финал песни. Но делает это настолько зашифровано, что данная версия интерпретации не кажется правдоподобной.
В «Руслане и Людмиле» много всяких тайн.
Не только поэтических недосказанностей
и многозначностей,
но и натуральных «прозаических» тайн, загадок
На них, прежде всего, указывают фразы,
которые не вписываются в логику изображаемых событий,
которую читатель до сих пор за ними видел.
Закрадывается подозрение,
что имеется в виду что-то еще, о чем в тексте
почему-то умалчивается.
1. Действие поэмы начинается
со свадебного пира,
о предшествовавших ему событиях
ничего не сообщается,
затем молодожены уединяются
для новобрачного секса, но едва Руслан приступает к делу, появляется Черномор и похищает Людмилу.
После чего рассказчик разражается следующим лирическим отступлением:
Ах, если мученик любви
Страдает страстью безнадёжно,
Хоть грустно жить, друзья мои,
Однако жить еще возможно.
Но после долгих, долгих лет
Обнять влюбленную подругу,
Желаний, слез, тоски предмет,
И вдруг минутную супругу
Навек утратить... о друзья,
Конечно лучше б умер я!
Оказывается, свадьбе предшествовали «долгие, долгие годы» мучительной разлуки. Какие-то обстоятельства мешали влюбленным соединиться. Какие?
Ничего об этом в поэме не говорится, зачем было писать про «долгие, долгие годы»? Ну, допустим, что-то было, рассказчик планировал рассказать и забыл. Бывает — молод, горяч, хочется охватить сразу все, а потом места не хватает или времени, или появляется какая-то другая цель.
Авторский косяк?
Пушкин работал над поэмой, как минимум, два года. Сам признавался, что начал еще в Лицее, но документально как бы не подтверждено. Ладно, пусть два года. Одно из самых больших пушкинских произведений, однако не гигантское — около 75000 знаков, в четыре публикации на Альтерлите уложилось бы.
И вот два года! При том что написал помимо «Руслана и Людмилы» за этот период максимум еще 20000 знаков. Считается («документально подтверждено»), что Пушкин вел в этот период жизнь «самую рассеянную», на работу не ходил, должность была весьма условная. Ага, понимаем мы, бухал и трахался 16 часов в сутки на протяжении более 700 дней, тут не до поэмы. Ну, ладно, не 16, а 8, остается время для поэмы? В принципе, на 75000 знаков должно хватить, даже с гаком. Еще и болел несколько месяцев. В среднем получается по 100 знаков в день. Немного, конечно, но с учетом, что 8 часов бухал и трахался, нормально. Тут еще подсказывают, что много прочитал в это время, в частности, 8 томов карамзинской «Истории», то есть в то время, когда был трезв и не трахался. Сколько отнести на отрезвление? 2, 3, 4 часа в сутки?
Хорош, надоело ерничать, вычеркнем «рассеянную жизнь» (обменяем ее на незадокументированный лицейский период работы над поэмой) и констатируем факт: Пушкин упорно трудился над «повестью своей забавной» два года. И труд этот заметно проявляется в ее продуманности: поэма оканчивается, как и начинается, сценой пира, зачин совпадает с концовкой. Каждую главу предваряет лирическое вступление, причем в Песни Четвертой, в композиционном центре поэмы, оно самое длинное, и только в этой главе вступление непосредственно связано с последующим действием, в остальных главах столь очевидной связи нет. Персонажи наделены четко очерченными характерами и не выполняют лишних функций: так линия Рогдая ограничивается присутствием на свадебном пиру и поединком с Русланом, чувственный Ратмир задействован только в ситуациях, которые способствуют реализации этой черты его характера. Сюжетная линия Руслана ритмизована четырьмя сражениями — с Рогдаем, Головой, Черномором и печенегами.
Возможны ли в таком случае косяки? В 1828 году Пушкин перед вторым изданием отредактирует поэму, но интересующий нас сейчас «косяк» останется, как и многие другие.
2. На «долгие, долгие годы» комментаторы забили напрочь, они никем не упоминаются (я, по крайней мере, не встречал). Зато есть «косяк», который мало кто обходит. Хотя и на него долго (до 1955 года) внимания не обращали. Это — «волшебники другие», упоминаемые в начале Песни Четвертой:
Я каждый день, восстав от сна,
Благодарю сердечно бога
За то, что в наши времена
Волшебников не так уж много.
К тому же — честь и слава им! —
Женитьбы наши безопасны…
Их замыслы не так ужасны
Мужьям, девицам молодым.
Но есть волшебники другие,
Которых ненавижу я:
Улыбка, очи голубые
И голос милый — о друзья!
Не верьте им: они лукавы!
Страшитесь, подражая мне,
Их упоительной отравы,
И почивайте в тишине.
Непонятно, кто они такие и какой вред причинили рассказчику. Мы даже не знаем, какого они пола. А ведь этот образ важен: с ним как-то соотносятся следующие строки о «прелестной лжи» Жуковского, а также образ волшебниц, которые в начале следующего эпизода соблазняют Ратмира. Многие исследователи, исходя из второй параллели, утверждали, что и в процитированной строфе имеются в виду соблазнительницы, типа «волшебники» здесь — существительное общего рода. Но это неочевидно. Было также высказано мнение (авторитетными учеными), что в этой строфе имеется в виду лживый и женоподобный Александр I. Однако главный претендент на авторство комментария к поэме в академическом собрании сочинений (том с поэмами неизвестно, когда выйдет, но работа, говорят, идет) О. А. Проскурин так не считает. Ну и бог с ним, упомянута эта версия так или иначе там будет. Для нас главное, что есть фрагмент, который без дополнительных операций не читается, является, по сути, «темным местом», хотя от него зависит понимание вступления в целом, и следующего за ним эпизода. За сюжетным «алогизмом» явно скрывается какая-то важная тайна.
3. Еще пример. Финн оживляет убитого Руслана и выдает такой спич:
"Судьба свершилась, о мой сын!
Тебя блаженство ожидает;
Тебя зовет кровавый пир;
Твой грозный меч бедою грянет;
На Киев снидет кроткий мир,
И там она тебе предстанет.
Возьми заветное кольцо,
Коснися им чела Людмилы,
И тайных чар исчезнут силы,
Врагов смутит твое лицо,
Настанет мир, погибнет злоба.
Достойны счастья будьте оба!
Финн говорит о том, что Руслан победит печенегов, коснется заветным кольцом лба Людмилы, она проснется и будет им обоим счастье. Но при чем тут враги? Печенеги уже разбиты, их едва ли смутит лицо Руслана. А кого тогда смутит? Кто имеется в виду под врагами? И речь ведь о сцене пробуждения Людмилы, которая происходит во дворце. Там будет Фарлаф, Черномор — в котомке, ну хорошо, пусть даже высунул голову. Смущение двух этих врагов так важно, что Руслана надо обязательно об этом предупредить? Похоже, мы знаем не всех врагов главного героя.
Это были примеры критических неопределенностей. Их никак не обойти. С ними надо что-то делать, иначе мы не можем считать поэму прочитанной.
А есть еще технические определенности, их в поэме много и они очень интересны. Обойти такие неопределенности, в принципе, можно, но я рекомендую спотыкаться — задумываться об очевидном дисбалансе между предметным содержанием некоторых элементов и их ролью в ходе событий — ее недостаточности по отношению к этому содержанию, либо недостаточности последнего по отношению к этой роли. Такие неопределенности производят впечатление не очень скрупулезной отделки текста, незнания автором каких-то сторон предмета, его стремления манифестировать творческую свободу («рукой небрежной я писал»). Мотивировка их игнорирования исследователями проста — бухал и трахался человек, чего вы от него хотите? Ну, мы об этом уже говорили. Перейдем к примерам.
4. В прологе перечисляется целый ряд сказочных персонажей и мотивов и только один мотив имеет отношение к истории Руслана:
Через леса, через моря
Колдун несет богатыря...
Надо полагать, этот мотив ставит историю Руслана в какое-то отношение к сказочному миру Лукоморья, но какое? Представляет ее как спин-офф традиционного корпуса сказок? А что если это взгляд Фарлафа? Он же участия в поисках не принимал, не знает, что там было, и мог только видеть со стороны, как Черномор носил по небу Руслана. Недаром одним из первых лукоморцев (вторым после кота) назван леший, знакомый нам по фарлафовой версии освобождения Людмилы:
Я так нашел ее недавно
В пустынных муромских лесах
У злого лешего в руках...
А кот, в свою очередь, напоминает, что Наина ведет Фарлафа до места, где спит Руслан, в образе кошки. Которую, как он мог подумать, прислал ее муж и хозяин кот.
5. Кот, как мы помним, «идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит». Нашему рассказчику он, однако, говорил только сказки, одну из которых тот запомнил и поведал. Однако читаем мы именно песни, так озаглавлены главы — Песнь Первая, Песнь Вторая и т.д. Причем основному действию предшествует исторический, а не сказочный зачин:
Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой.
Этим же двустишием оно заканчивается. Тот ли же рассказчик ведет повествование после пролога? Предание дело такое — передается из рук в руки. И что там насчет песен кота? О них мы можем вспомнить в Эпилоге, заканчивающемся такими словами:
И скрылась от меня навек
Богиня тихих песнопений…
Нелишним будет заметить, что рассказчик в эпилоге напоминает Фарлафа: ведет праздный образ жизни, предается ревнивым раздумьям, над ним собирается какая-то туча, в конце концов он отправляется в изгнание, чего заслужил и Фарлаф своим предательством. Рассказчик, которого мы на протяжении всей поэмы параллелили с Русланом, оказывается Фарлафом?
А что если Фарлаф-рассказчик в прологе приходил к коту за песнями, но тот его кинул? Или нет — он приносил коту песни в обмен на сказки, чтобы из них тоже выправить песни! Диковато звучит, но с мотивом недоданных песен в начале (котом) и конце (богиней) поэмы что-то делать надо. Отметим, по крайней мере, возможную актуальность этого мотива в прологе.
Перейдем к более громким техническим «косякам».
6. Речь Владимира после похищения:
Дети, други!
Я помню прежние заслуги:
О, сжальтесь вы над стариком!
Скажите, кто из вас согласен
Скакать за дочерью моей?
Чей подвиг будет не напрасен,
Тому — терзайся, плачь, злодей!
Не мог сберечь жены своей! —
Тому я дам ее в супруги
С полцарством прадедов моих.
Кто ж вызовется, дети, други?..
Среди слушающих его двенадцать сыновей. Владимир, значит, обещает осчастливить кого-то из них инцестуальным браком с сестрой и полцарством, которое сразу сделает его врагом оставшихся одиннадцати сыновей? Возражение: он же отец государства, под «детьми» имеются в виду подданные Великого Князя. Но если бы только «дети», а то ведь и «други», то есть «дети и прочие присутствующие», да еще и два раза. Можно возразить, что имеется в виду возрастное разделение: други — ровесники старого князя, дети — все остальные. Приемлемый способ избежать подозрений насчет Владимира. Но в любом случае остается факт: этим своим предложением он исключает участие сыновей в поисках сестры. Зачем? Бережет их?
7. Черномор, по словам его брата великана, так предложил разрешить их спор:
К земле приникнем ухом оба
(Чего не выдумает злоба!),
И кто услышит первый звон,
Тот и владей мечом до гроба.
Мотив подземного звона, имеющий происхождение в легендах об ушедшем под воду/землю храме/городе (китежский мотив), используется в поэме только с целью наклонить великана для его успешного обезглавливания?
8. Почему Людмила не сняла шапку невидимку, когда бросилась в объятия раненного Руслана (призрак которого вызвал Черномор, чтобы поймать беглянку)?
9. Пробуждение Людмилы:
И чудо: юная княжна,
Вздохнув, открыла светлы очи!
Казалось, будто бы она
Дивилася столь долгой ночи...
Удивление долготой ночи может возникнуть только у человека, который все это время не спал и ждал, когда она кончится, никак иначе. Предположение, что это значение здесь подразумевается, может найти косвенное подтверждение в лирическом отступлении рассказчика о Лиде:
Я помню Лиды сон лукавый...
Ах, первый поцелуй любви,
Дрожащий, легкий, торопливый,
Не разогнал, друзья мои,
Ее дремоты терпеливой…
Этих «биографические» обстоятельства, возможно, и заставили рассказчика по-своему прочитать выражение лица Людмилы после пробуждения.
11. Ратмир говорит о своей пастушке:
Она мне возвратила вновь
Мою утраченную младость,
И мир, и чистую любовь.
Когда хазарский хан успел потерять младость? Как это произошло?
12. Очень много «мелких» технических неопределенностей. Приведу одну:
Все смолкло. В грозной тишине
Раздался дважды голос странный,
И кто-то в дымной глубине
Взвился чернее мглы туманной…
Почему два раза? Один раз — крик души. Три раза — сказочный канон, в сказке все делается три раза. Два раза — это что? Сигнал? Чей, кому?
13. К числу технических неопределенностей можно отнести некоторые композиционные решения поэмы, например, не раз вызывавшая вопросы критиков сюжетная функция Головы. Эпизоду встречи героя с этим персонажем в поэме уделено довольно много места, а сюжетный выхлоп невелик — приобретение волшебного меча, причем его волшебные свойства практически никак не проявляются. Сначала Черномор отрубает им голову брата, потом Руслан — бороду Черномора и головы печенегов («везде главы слетают с плеч»). Почему все это нельзя было сделать обычным мечом? Вспоминается, впрочем, что этим же мечом Руслан чуть не отрубает голову Людмиле, когда сбивает с нее шапку невидимку. Меч, запрограммированный на отрубание голов? Участие Головы в судьбе героя, подобное звону подземного колокола? Огромный шлем ведь напоминает колокол — «И покрывал своим тяжелым шлемом, как будто колоколом» («Скупой рыцарь»).
Есть еще потенциальные неопределенности. Они возникают при недоговаривании необязательных аспектов предметного содержания элементов, либо при избыточности таких аспектов. Потенциальные неопределенности ничуть не затрудняют чтение текста и понимание роли элементов в сюжетно-событийном плане. В сущности, тут можно говорить о многозначности. Но иногда потенциальные определенности приобретают черты актуальности. Это происходит в тех случаях, когда в результате применения того или иного кода актуализируется значение элемента, отступающее от очевидного. Обладающие потенциальной неопределенностью элементы, можно сказать, находятся в зоне риска и способны подхватить семантический вирус, которым их может заразить актуальный код.
14. Слова Фарлафа «Насилу я на волю вырвался, друзья». Витязь хвастается своей жаждой рискованных приключений, которую ему наконец-то представился случай утолить. Буквальное значение «ранее я находился в неволе» представляется неактуальным, однако фактически оно присутствует в данном фразеологизме и может иметь разные трактовки, в частности, предчувствие грядущей неволи, положение «домашнего арестанта» за какую-то провинность, которые приобретут актуальность в финале поэмы.;А если вспомнить «долгие, долгие годы» каких-то скитаний Руслана, то есть какие-то приключения, предшествовавшие свадьбе и, возможно, тоже не обошедшиеся без участия Фарлафа?..
15. «Вещий сон» Руслана, предсказывающий его возвращение в Киев. Почему дворец князя находится во «тьме глубокой», откуда прилетал за Людмилой Черномор? Легко сослаться на иррациональную природу сна, не обязанного во всем соответствовать действительности, но возможно и рациональное объяснение именно такого расхождения с нею, например, подозрение Руслана, что Владимир находится в сговоре с Черномором. Вспомним «врагов смутит твое лицо» (критическая неопределенность) и два «сигнальных» крика.
Есть также условные неопределенности, проясняющиеся по ходу развития сюжета или представляющие собой поэтические недосказанности. Их трудно назвать темными местами, но для протокола отметим парочку.
16. Личность похитителя Людмилы, о котором мы не сразу узнаем, что это Черномор.
17. Психологическая проницательность Финна, побудившая его рассказать Руслану о половом бессилии Черномора:
На вспыхнувшем лице кручина…
«Ясна тоски твоей причина...
В принципе, задача-максимум анализа критических, технических, потенциальных неопределенностей заключается в том, чтобы в конце концов увидеть в них систему недосказанностей, включенных в общее сюжетное развитие, делающую их, по сути, сюжетными неопределенностями.
Под конец приведу место в поэме, которое просто кишит неопределенностями, хотя они не сразу бросаются в глаза, - лирическое вступление к Песни Третьей. Поначалу кажется, что здесь все понятно.
Напрасно вы в тени таились
Для мирных, счастливых друзей,
Стихи мои! Вы не сокрылись
От гневных зависти очей.
Уж бледный критик, ей в услугу,
Вопрос мне сделал роковой:
Зачем Русланову подругу,
Как бы на смех ее супругу,
Зову и девой и княжной?
Ты видишь, добрый мой читатель,
Тут злобы черную печать!
Скажи, Зоил, скажи, предатель,
Ну как и что мне отвечать?
Красней, несчастный, бог с тобою!
Красней, я спорить не хочу;
Довольный тем, что прав душою,
В смиренной кротости молчу.
Но ты поймешь меня, Климена,
Потупишь томные глаза,
Ты, жертва скучного Гимена...
Я вижу: тайная слеза
Падет на стих мой, сердцу внятный;
Ты покраснела, взор погас;
Вздохнула молча... вздох понятный!
Ревнивец: бойся, близок час;
Амур с Досадой своенравной
Вступили в смелый заговор,
И для главы твоей бесславной
Готов уж мстительный убор.
Рассказчик сопоставляет здесь какую-то свою личную драму с той, которую переживает Руслан. Климена — на месте Людмилы, а ревнивый муж Климены — на месте Черномора. Однако Людмила у нас здесь — подчеркнуто замужняя! Таким образом, ее муж соотносится не только с Черномором, но и с Русланом. Рассказчик оказывается в позиции Фарлафа. Взглянув в этом ракурсе на схватку критика и рассказчика, мы заметим, что она, и вправду, больше напоминает столкновение Рогдая с Фарлафом, чем битву первого с Русланом: предлагая критику самому ответить на его вопрос, соглашаясь, что у того есть повод для спора, не желая в нем участвовать и признавая за собой лишь «правоту душою», рассказчик, по сути дела, оставляет победу оппоненту.
Релевантность этой версии подтверждается перекличкой следующего сразу за лирическим вступлением описания «драгоценного союза» Черномора и Наины со «смелым заговором» «Амура» и «Досады своенравной». Черномор ассоциируется с Амуром благодаря тому, что в свете явного источника эпизода пребывания Людмилы в замке Черномора — поэмы И. Ф. Богдановича «Душенька» — карлик оказывается на месте Амура, перенесшего Душеньку в свои чертоги; Наина же ассоциируется с Досадой ввиду скандальных обстоятельств ее последней встречи с Финном, отказавшимся с нею переспать. Заметим, что в результате заговора сказочных колдуна и колдуньи Людмила, действительно, окажется в руках Фарлафа.
Стройная картина фрагмента пошатнулась. Приглядываемся. Так, а погодите, под «ее супругом» точно имеется в виду Руслан? С чего бы Руслану смеяться над тем, что рассказчик зовет Людмилу девой и княжной? А вот Черномору, в лапах которого сейчас она находится, может быть и вправду очень смешно. Стойте, «вздох понятный» — это точно про желание Климены отдаться рассказчику? Не наоборот? Не как Татьяна на письмо Онегина? А почему двоеточие после ревнивца (в обеих редакциях)? Точно не прямая речь отвергнутого ревнивца дальше идет? И еще: извините, под Гименом точно имеется в виду бог брака Гименей, а не персонализированная девственная плева (hymеn — лат./англ./фр.)? Тема девственности в поэме актуальна, вообще-то. Еще более пристально вглядываться пока не будем. Потом.
Планирую писать и потихоньку выкладывать альтернативный комментарий к «Руслану и Людмиле», в котором рассмотреть все те неопределенные места, на которые не обращают внимания комментаторы. В этом имхоче и тридцатую часть их не зацепил. Кстати, «черновик» новейшего академического комментария к поэме доступен: Сочинения / Комментированное издание под ред. Дэвида М. Бетеа. Вып. 1: Поэмы и повести. Ч. I. — М.:Новое издательство, 2007. — 248 + 400 с. (imwerden.de) Думаю, из-за задержки публикации академического полного собрания сочинений О. А. Проскурин отдал свой «черновик» Бетеа. Хороший, грамотный комментарий, очень ценный и интересный. Но того, о чем мы здесь говорили (кроме «волшебников») и о чем будем говорить дальше, в нем нет. Рассказики на ту же тему, извините, тоже продолжу строчить. Пока их пишешь, очень интересные идейки часто выскакивают, богиня научных бубнений не так щедра.Все знают, что Франциск Ассизский – святой Рождественских яслей. Вот как один из первых его биографов, Фома Челанский, описывает произошедшее в Греччо ночью 25 декабря 1223 года.
"Был в той земле человек по имени Иоанн, доброй славы, но еще лучшей жизни, и его святой Франциск отличал особой любовью, тем более, что тот, будучи в этих местах одним из самых знатных и уважаемых людей,
презрел благородство плоти
и посвятил себя достижению духовного благородства.
И вот блаженный Франциск позвал его к себе примерно за две недели до праздника Рождества,
как и раньше нередко бывало, и сказал: «Если ты хочешь, чтобы в этом году мы праздновали Рождество Иисуса в Греччо, предвари меня и приготовь все, что я тебе говорю: я хотел бы представить рождение Младенца в Вифлееме, и как бы увидеть телесными очами Его страдания из-за отсутствия того, что необходимо новорожденному, хочу увидеть, как был Он положен в ясли и лежал на сене, а рядом стояли вол и осел». Выслушав все это, тот человек, верный и богобоязненный друг, поспешил подготовить в указанном месте все необходимое, по замыслу, открытому ему святым..Месиву из грязи и крови с болотистой душой
предначертано
облик смирения
являть
в углах
бездонных зеркал
Вселенной -
являть в отражение бога,
отделяющее самодостаточность оного
от жалкой бренности человекаЮ крирпый.
никогда не сможет полюбить бога,
это место чувственной доминанты
Человек как подобиелишь вносит изъяны
в облик оригинала.
безраздельно принадлежит любви человека к себе, спроецированной в бога.
К «чести» творца, тот также не остается в долгу,
замышленное Им сходство обрекло человека
носить в своих чреслах
проклятие вырождения.
Межи ответственности
за деяния Бога
рассекают полость
души человеческой
на множество
частей,— гибкие символы несоответствий,
как олицетворение
неупокоенности,
рвущих друг друга, как псы.вкуси рыси воскрес
Они .
Искупительная жертва агнца, явленная человеку
Воплощенной Надеждой,
фантомом, ускользающим от рук человеческих ,
и рождая химеры, подобные непостоянной человеческой натуре, делая его более несвободным, чем он есть, и
судьбы и вренмени человек не способен
вырваться из теснин божеских дланей.Он волен
роптать, способен поднимать хулу на бога
и погружаться в пучину страстей и пороков.
Но он не знает,
Он предоставлен
Вечности
как наказуема попытка разорвать стальные звенья.
и искусам бесплотных слуг Змеи…
В тени идола могущества бога,
столпа истины, коленопреклоненный,
погруженный в поиск смысла собственного бытия
и обремененный им раб.
Он намертво прибит к позорному столбу и слит с ним воедино. Он здесь же ест, и здесь же испражняется. Он здесь готовится узреть обещанный ему грядущий свет.
Он дремлет, он ждет в сумерках...
Самоутверждение человека
через пренебрежение
волей господней ступает
запутанными путями
жестокостей:
человеческое зло возводится
в добродетели, в угоду
низменным
в безрассудной попытке
вырваться
из шагреневой кожи,
Человек угрюмо уничтожает себя и себе подобных инстинктам
.
в которую он облачен собственным создателем.
Образом гения
от погибели он устрашается,
в тени очищения пламени
он униженно восторгается
развитием в себе апокалиптического эмбриона,
ставящего его на одну доску
с теми идолами растревоженных небес, что роятся
вокруг Вселенских помоек прирученными ангелами.
угождение
Уничижительное
стало его религией,
оправданием его никчемности и
возведением в ранг божества аморфности
его духа.
Увлекаемый потоком рабских эманаций,
он добровольно втаскивает
себя в клети тюрьмы, сложенной
из заветов и проповедей
скрижалей,
Н только для того, чтоб через них переступить,
и совершив
акт непослушания,
иметь возможность положить новое начало
мелочного самоутверждения,
перед тем, как вымолить себе прощение
в неумолимой тени хозяйской плетки,
на краткий миг, упиваясь вкусом и от наложенного на плод божьего
veto.
Будучи рабом, он по-прежнему изыскивает многочисленные способы быть рабом ленным. Будучи зверем,
он является зверем
подлым и нечистоплотным.
Инстинкты, и усмиренные, и непокорные,
сквозят в каждом штрихе животного
окраса.
Приобретенные им грехи и пороки,
терзают заглатывают его совесть
и делают его язык искусным в сплетении
паутин лести.
Но ни одно из доступных ему средств не приносит ему желаемого, искомого, вожделенного.
Под монотонный стон богохульных панегириков
потворствовать его вожделениям
и мерный свист плетей он избирает крайние средства в привлечении на свою рабскую сторону сил, могущих
и партнерствовать в его рабских игрищах.
Он, много раз умиравший в нищете и горе, распинаемый на крестах из левантийского кедра и корчившийся на еловых кольях, познал сполна жестокие корни самоутверждения.
И пока он не превратился в мрамор надгробия, изъеденный временем и ветрами, он предлагает себя. Он ищет союзника, он ищет поддержки со стороны.
Его ищущий взор вновь обращается к нам…
XIV
Мы были с человеком с тех времен,
когда рассеивались сумерки, первозданные
когда Поверженная Звезда низринулась с небес
и когда о его рождении возвестили ангелы
легаты бога.
Тогда он был дан и вступил на земдю
под именем человека
и начал отсчет своего пути вехами
любви и смирения
Он, тогда еще новорожденный,
проникнутый наивным стремлением вершить наши судьбы и обладающий потенциалом, угрожающим могуществу небес, мог стать хорошей партией в нашей беспощадной «игре» с богом.
В нем полыхала жадная непокорность, и он был нетерпим ко всему, что указывало ему на его место в грязи.
Она, вопреки всем запретам, вела его в сражения, толкала в пламень Ада.
Нас связывал с человеком commixtio sanguinis, и договор, основанный на свободе воли…
Но все напрасно,
грязь с вкраплениями ржавой крови изъела сердце человеческое. Душа раба возопила о смирении и искуплении того, что стало для нее грехом и страхом. Кульминация кровавой психомахии разверзла пропасть в сердце человека и утопила его в омуте отвара сорных трав.
Он все отверг, избравший путь покорности и лени.
Тогда мы отвернулись от него.
Мы разграничили его владения, мы дали ему войны и болезни, мы завещали ему страсти и страдания, вложили ему в руки оружие и яды и заняли места в амфитеатре Тени…
С тех пор он убоялся нас, и растоптав ростки негодования в своей душе, он доказал Вселенной, чтоон есть. Бог создавал раба и несомненный раб предстал в подножии его престола.
Лепра рабства, увлекающая человека вглубь вырождения по скользким сотерическим ступеням, изничтожила все, что мы возводили почти Вечность назад и снова ставила его перед нами, вновь поднимая древнюю, как мир, тему договоров.
Он покупал у нас животные блага ценой своей души, и мы оплачивали счета его гибели, с презрением отвергая его продажное подобострастие.
Долгая «игра» с богом завершилась, вступая в новую фазу, взбираясь на пик беспощадной бойни в тот самый миг, когда брошенные рукою бога кости обуглились, упав тремя шестерками, смотрящими вверх.
Неудачный для человека бросок бога предал «божьего данника» в наши руки, нам на откуп.
И мы пришли взять свое, явились во главе легионов заката утвердиться в своих правах и вершить Blutrache. Позорное клеймо раба должно быть стерто его собственной рабской кровью. Период междуцарствия ввергает душу раба в хаос и бросает его нам под ноги. Мы не нуждаемся в рабах, нам не нужны их бессмысленные жизни.
Душа раба — только ключ к сердцу его господина.
Лживый дар всегда оборачивается змеиной пастью к тому, кто слеп перед лицом предательства.
С рабами не торгуются и не идут на их условия, их пожирают и предают забвению.
Таково последнее и самое краткое эссе о человечестве —
эпитафия человеку.
XV
Теперь о воинстве человеческом, что вынуждено противостоять нашей экспансии.
О воинстве из плоти и духа,
костей и железа;
многочисленном, тем не менее обреченном.
О воинстве, что призвано небесным порядком защищать весь прах этого мира, оседающий в колбах устоявшихся форм;
о воинстве, что вынуждаемо инстинктом самосохранения и изворотливой ложью света служить опорой под оседающими куполами небес;
о воинстве, что рассечено фатумом надвое, где плоть — наслаждение и боль, а дух — бремя.
Фатальные противоречия
духа человеческого
создают отборнейших мучеников армии
человечества, толкают на гибельный путь противостояния
нам и делают их пешками в предстоящем конфликте. Незаложенные в человеческую природу истинные знания, свобода инициативной воли и осознание духовной морали оставляют нишу — командный пункт бога, откуда тот бросает под нас волны пушечного мяса, рассчитывая измотать наши силы.
Бог, чье имя сверкает
на лабарумах человеческого войска, скрывая то, что война управляет развитием, исходит из другого принципа,
принципа обороны своих владений
и тактического маневра
отвлечения наших войск. э
Методами
угроз и фальшивых победных реляций
он создает на нашем пути заслон из слабых
человеческих душ.
И он среди них — сынов человеческих.
Творит дух божественных
злобы и гнева.
Чтобы не быть протащенным в цепях за колесницей триумфа Сатаны, он нарушает собственные законы
и лживо данную человеку свободу
выбора. Сберегая свои силы,
он бросает против нас своих марионеток, человеческую рать.
Но самой своей природой воинство человеческое
не отвечает требованиям, возложенным на его многочисленные плечи. Оно содрогается при неизбежной угрозе нашего вторжения. Оно всем естеством сопротивляется нашему насильственному проникновению в его тесные, но разобщенные порядки; противопоставляет нам свою распыленную на удовольствия натуру и ослабевшую от искушений волю.
Дисциплина, как раздробленные суставы,
как порванные связки
мышц, не является более цементом, скрепляющим его части, и делающим войско цельным и грозным.
Тот дух равенства, что характерен для взаимоотношений между воинами при соблюдении системы иерархических ценностей, основанных на уважении первенства своих вождей, доблестей, проявленных ими на поле битвы, и доверии к ним, присущ Аду, и фактически вытравлен из отношений в человеческом ополчении.
Связи боевого братства
ослаблены
муштрой подчинения
разлагающим действием атмосферы безверия;
мишурой всех мастей и рангов, палочной дезориентацией,
вызваннойотсутствием бескомпромиссных идеалов.
беспринципной ложью, а также
Тот дух корпоративности между боевыми единицами древних мирских армий,
что заставлял участвовать
в благородных соревнованиях
за честь
первым взойти
на крепостную стену, либо спасти
от гибели товарища
по оружию,
угас вместе с этими армиями,
уступив место скверне отчуждения и предательства.
Человеческое воинство, не успев вступить на путь противостояния нам, изначально находится на грани развала.
О dieu, такие армии не водятся к победам.
И наша нужда вскрывать нарывы не разбирает: обремененных ли оружием, или хоронящихся за ним.
Чужеродный для человечества, хтонический прорыв вгрызается в сердце стоящего одесную небес войска, втягивает в разрушительную для него вакханалию битвы, завораживает стремительными па dance macabre.
Наш напор обостряет все внутренние его противоречия, разрывает тесный клубок серых хитросплетений и, отделяя черное от грязи, а белое обагряя кровью, обнажает сами его нервы в жестокой необходимости пульсировать, топя все в густом гневе вселенской конфронтации.
XVI
Да, армия человеческая
не чета божественной…
И то, что чувствует воин в канун сражения,
обрекает выстроенные вдоль воспламененных границ войска противника на поражение.
Моральное превосходство, воля, сжатая в пружину,
и цель, из самых глубин
ми взорвавшая панцирь земных приоритетов,
сметут с лица земли лимес вражеских укреплений
и податливые форты выродившегося человечества.
Благословенна цель, к которой ведут Злодеяния.
Благодатна почва, в которую мы сеем ветер…
Мы, в своих руках,
держащие чаши скорбей и весы утрат
бесстрастно
отмеряете
последствия
всех войн вселенских,
и битва за господство над землей не станет исключением.
ра
Отягощенные собственным злом, склоняются долу чаши человеческих побед, и втаптываются в землю в борьбе со Злом демоническим. Лишенные венцов и обнаженные, такие же бессильные, как и в час своего создания, рассеиваются перед нашим взором мифы о несокрушимости человеческой армии. Видение ее сути, наше неприятие любой фальши, туманных миражей могущества и уничиженности, воспламеняют доведенную почти до совершенства экспрессию нашего вторжения, струящуюся по скользким от крови дорогам индустриального ада человеческой фантазии. Иззубренные парадоксы надломленных людских судеб вполне в духе изнуренной ожиданием концаэпохи: то, что должно объединять — разделяет, то, что разбрасывает по разным полюсам изведанного мира — соединяет вместе.
Они все те же, что и тысячелетия назад, пусть и облачены в воинские доспехи финальной битвы. Они несут смятение и гибель стражам истощенных идеалов, исходят изнутри вовне и поддерживают горение, что учинили мы в захламленных тайниках людских сердец.
Мы видим, как отсутствие духовных тылов и инициативных устремлений бунтующей воли определяют позиции человеческой армии и болотистость мест ее дислокации, не оставляя возможности для воинов людских кровей дезертировать в иной, для кого-то из них обетованный мир.
Их, кого марионеточность бытия и наследие бога поместили здесь: между нами и небом, между молотом и наковальней, и кому достало мужества взглянуть в глаза олицетворенных порождений их суеверных страхов, ожидает война, где не будет победителей из числа сынов человеческих, и из их стонов не будет соткано милосердие.
Смертным нет выгоды в предстоящей войне. Их слепота полирует узорами судьбы на пальцах барельефы наших
титанических свершений,
оставляя им самим только выщербленные камни
преткновений
и замкнутые лабиринты
цикличного разложения.
Смертные предпочли бы
продолжения грызни
между собой за свои собственные ценности,
близкие им, желанные и неизменные,
если бы только горизонты их надежд на благополучие не оказались опалены полыхающей грозой нашей агрессии.
Не достоинство их натуры делает их избранниками, и не загубленный потенциал дает право обнажать меч.
Не клич трубы Архангела, но зов борьбы амбиций и ложных устремлений сминает их разрозненные орды в их роковом сопротивлении.
Не имея оправдания
своего существования,
человеческие воины сорной травой стелятся по земле, полнятся густотой, опутывают наши ноги, но не могут воспрепятствовать нам сделать следующий шаг и нанести решающий удар.
Чем более встает их против нас, тем лучше и быстрее наш успех; мы вторим за Аларихом: «Густой травой не испугать косящего», —
не сможет выстоять то воинство, где под личиной побеждающей плоти каждого солдата микрокосм рабского вырождения, а в нем — духи противоречия и заблуждения сплелись в схватке, выясняя, кто из них выйдет победителем и будет бороздить безраздельно топи мертвого мира. Таковы боги их войн. Таковы мессии, ведущие их в битву.
Своими изогнутыми инсигниями, взмахами своих серпов мы приветствуем в последний раз и больные людские души, и бренные тела многочисленного воинства человеческого.
Мы предрекаем — война с ним не принесет нам измождения и не увенчает нас новой славой.
Горение не сможет избежать золы.
Ад — гарантирует победу.
XVII
Каждое мгновение
нашего времени стоит многих человеческих душ.
По мановению Сатаны мы двинули свои бессмертные легионы стезей Шавайот, что простирается через фронт Тьмы до верхних складок Эмпирея. До тени конечного Милиона Земли суета человеческих армий будет роскошествовать за наш счет, расходуя на себя наше время, истребляя себя этим временем.
Их методы борьбы, их методы сопротивления нам стары,
как грешная плоть Адама,
и также бесполезны, как лучи увядающей его славы.
Сырые пассажи их противодействия,
убогие импровизации следуют
репризе выписанной во времена Хаммурапи, Ветхого Завета и XII таблиц.
И то, от чего им не отречься:
Это арфы страха…
Острия пропаганды…
Позор «правосудия»…
Тюрьмы и казни…
Все, что испытанно ими на себе, все то, что применяемо ими к париям человеческого общества, они готовы обрушить на наши головы, видя в нас очередное моровое поветрие, как конфликт их социальной системы. Но, когда по струящейся крови они будут искать облюбованные нами логова, они найдут зияющие провалы земной духовности, гроты, где все пропитано Злом и Холодом.
…и падут ниц, пронзенные этим Холодом.
Все то же искаженное видение войны по своим правилам и на своей территории продолжает скрывать трепет их душ, вынуждая разить наши остывшие тени.
Руки их Каинов загрубели на ниве братоубийственной бойни и вновь закрывая глаза на наше могущество они обращают к нам свое отточенное в уличных схватках оружие.
Укрепив пушки на лафетах
своих законов они заряжают их картечью
из коварства и лжи, чтобы стрелять в наши спины.
И подсылают к нам овец ряженных в волчьи шкуры, прошедших подготовку в элитных частях их разведвойск.
«Святая святых» — там, откуда наблюдают стервятники их прав.
Считая своих агнцев, считая свои жертвы на наших алтарях они желают стиснуть в клещи нашу плоть.
Но там, где мы в своих правах законы бога и людей — не властны, и никогда мир не увидит никого из нас в цепях.
Только в пурпуре,
либо в багрянце.
Таков Исход каждого Зверя, взявшего на себя ответственность за все проявления Зла, восставшего в плотях всего живущего на земле.
Здесь смертоносные игрушки, как средоточие сумрачности человеческих чар не смогут раздробить нашей брони из сплава Веры, Воли и Преданности Аду.
И станет роковым сплетение слов глашатаев их истины, под скрежет механизмов их извращенной лживой пропаганды.
Ни грязь мародерства, ни похоть надругательств — ничто не запачкает наших следов, и не запятнает чести истинных сынов Тьмы, несущих творимое Зло, словно Венец и бессмертных в этом одухотворенном Зле.
XVIII
Vae! Vae! Vae!
Где извиваются кольцами посланцы Эльнахашиима — змеи нашей ненависти,
там вперед себя мы выпускаем
черных воронов —
птиц мировой скорби,
крыльями черпающих муть людских трагедий,
неискушенную погружением в сей смрад очередного спасителя человечества.
Немилосердны глаза чудовищных духов истины, духов, никогда не ведавших о покое, и бесстрастны тени оракулов Ада, что запрягают коней нашего гнева в колесницы ярости, кипящих неистовством Зверя.
Все очередно проходящие через нас смерти,
как тени, сбрасываемые Хазазелем,
как скопище умерщвлений,
находят свои цели
в бескрайних просторах мятущихся небес.
Где воинствующая Минерва
ведет в бой своих приверженцев,
там уже поздно отвращать свой лик в смятении, если от мудрости Зверя веет вышедшей из берегов кровью Агнца.
Произнеси слова угрозы!
Vae!Горе армии человеческой,
Бесславие ее хоругвям.
Произнеси слова угрозы!
Где они вносят свои знамена
из хранилищ в храмы
и призывают
в поддержку Святую Церковь,
где они молятся на щедрости
войны, там растворяются в обрядах символы воинских Virtus и Fides.
Осуществляя программу бога, идет христианизация рядов человеческой армии,
где воин — Святой Георгий
, и Дьяволоборец
Андрей — как целостность
божественного в человеке,
как и один в поле воин —
так и очередной труп к тем мертвецам, что выстилают собой наши дороги.
И воинам-христианам
не воскресить из мертвых ни деву по имени Жанна,
ни проклятый Геркулием Фиванский легион.
Пока под несмолкаемую канонаду
лозунгов человеческие солдаты
исполняют переданный по наследству долг
перед царством времен,
которое выдало им оружие и которому они принадлежат, мы берем их города на копья и вкушаем сгустки их драгоценнейшей крови.
Vae!
XIX
В дни Аббадона и часыв Лийлат
тысячегрудный выдох вспенивает океаны, перелистывает багровые горизонты, разверзает пучины и уносит прах и пепел погубленных душ.
Мы правим твердой рукой остывающую жизненность пространств, скрепляя отторженные ее части гербовой печатью Сатаны.
Имя их — легионы.
Дотоле
безлико
сокрытое
множество их имен,
вскрик после пробуждения,
как шепот во Тьме.
ныне прорыв вовне Единого, Вечного, Неумолимого
— как
Т
теперь мы повсюду, мы в Нем и в себе,
мы там, где вскрыты пласты мироздания
и расшатаны
камни основ, во всем и в каждом,
кто не властен
своей волей, и в тех, кто добровольно предался Аду
своей душой и властью.
Ведя войну по праву перворожденных, сокрытые в обманчивых материях, мы продвигаем непрерывную цепь инфернальных когорт
по самой кайме человеческой реальности, между глыбами плоти и источенных низменностью духовных устремлений, и поглощаем отмирающие ткани.
Попирающие ногами землю, отстоящие друг от друга, как пики горной гряды,
мы правим, соединенные друг с другом, мириадами полчищ бестелесных племен Тьмы, действующих извне и находящихся меж нами.
Мы, кто в телах, видимые и воплощенные, оттого не менее грозные,
чем сами Демоны Ада,
связанные с пламенем
первостихийным родством,
обретаемся в скалах и оврагах, на высотах и в низинах человеческого духа
и даруем ему радость видеть Вечный Ужас
Ада.
Мы — лики Зла в запечатленном в копоти Эдеме.
Мы искушаем эгрегоры мира и соблазняем их.
Мы собираем рассеянных и выпускаем в мир
своих апостолов,
что вскормлены
на нашей крови, чтобы хранить очаги Ада на местах прорыва Абаддона.
Ад царствует на их сердцах.
Они кормят Ад.
Они питают Его душами, кровью и Злодеяниями.
Закладывают
цитадели и проводят дороги,
и тянут соки
из божественного могущества.
Они помнят и знают о своем времени — времени вечном, ведомом исходом трех темных звезд.
И Воля Ада, Законы Ада — то, что объединяет находящихся в пути к Сатане, и тех, кто сражается за Него.
XX
Рои демонов-мух и ветры-губители, ступившие на заболоченные земли войска Баалзебула и
кружат, дробят, разделяют,
осколки древних скрижалей,
выбирая из них и вновь соединяя
черные гранулы
могуществ Дьяволов
Пронзительные и тягучие, жезлами Власти
наследуют Волю Ада
в паласах звездных скоплений и на руинах человеческих цивилизаций.
сгущаемые дисгармонии
в сефирах божественного древа
дымы, воскуряемые серой
Меркурианские ,
возносятся к холодным чертогам луны,
задрапированным в тени,
в тот момент,
когда воцарившаяся на земле Лилит,
Лилитпереполняющим Ее мраком,
насильственно вминает
Вселенную в стены уготовленной ей гробницы.
а в изгибах
изворотливых рептилий
и принципат духа,
отскобленный от патины собственных душ,
граненные определенность
и готовность
истязают мудростью и страстью божественные тени,
распятые во чреве
смуты.
И мы лишь первым сердцем страстны,
а вторым - непроницаемы
холодны
и и однородны с Империумом,
как вместилище его принципов и месторождение, колыбель Officium'а.
На наших руках
Столетия — фонарики! о, сколько вас во тьме,
На прочной нити времени, протянутой в уме!
Сверкают, разноцветные, в причудливом саду,
В котором, очарованный, и я теперь иду.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
