Бесамэ ЦадиОдно из самых болезненных воспоминаний связано у меня с песней "Besame mucho". Не буду вдаваться в подробности, кому-то они и были бы интересны, но история банальная, а для изложения банальных историй более пригодны стихи. Так что сразу к делу: родным языком музыкантов был один из диалектов наречия мандарин. Звука Ч в нём нет, так что песня имела определённый колорит «Бесамэ муцо». Всё остальное было таким, каким и должно быть – крупные, величиной с вишню звёзды, берег океана, дым гаванских сигар, душные духи формально близкой, но безнадёжно далёкой женщины. Так вот – на хрен океан, и всю остальную дешёвую романтическую мудянку – всё дело в звуке. Звук Ц воплотился в букву и стал меня повсюду сопровождать. Пристраиваться на заднем сиденье джипа, садиться рядом с рабочим креслом, не он, а уже она зависала под потолком, призрачно поблёскивала в стеклах, снилась ночью. Звук, как я уже говорил, исчез, осталась только буква, начертание её постепенно менялось, пока не утвердилось в окончательной редакции. Это стала восемнадцатая буква еврейского алфавита `Цади. Вместе со следующей за ней буквой коф название этой буквы образует слово цадик - «праведник». Цадик - воплощение в человеке Божественной справедливости - цедек. От праведности я в этот период своей жизни был достаточно далёк, и воспринял преследование меня буквой как напоминание о необходимости вернуться на путь праведности и утвердиться на нём. Настроение от этого не улучшалось, буква же совсем сошла с нарезки. Стала со мной в обнимку спать и трогать меня своими лапками в душевой кабинке. Постоянное соседство, перешедшее в сожительство стало напрягать неподецки, я мобилизовался, напрягся, жёстко (что при моём мягком характере всегда непросто) разобрался с собственной жизнью и вступил унылою ногой на тысячелетиями протоптанную каменистую тропу, указанную в общих чертах этими самыми на букву Ц. Буква как-то постепенно отвязалась, хотя чувство постоянного взгляда в спину пока остаётся, но это уже к доктору. Пару недель назад захожу проведать корешка своего сокровенного, песню души моей жидовской – дивного живописца и по совместительству соседа Гавриила Заполянского, в девичестве Шахера. Вижу, смотрит он меня как-то обеспокоенно, что-то сказать хочет, но сомневается. Я затаился, типа, не замечаю ничего – разговор травлю о Бухе, о Кандинском, а сам краем глаза подсматриваю за художником, повадки изучаю. Тут он, как бы между делом, говорит – «стала меня одна буква преследовать, не хочу пока её называть, потом как-нибудь». Ну-ну, думаю, потом, так потом, за ней не заржавеет. Не заржавело – появился цикл космических совершенно гуашей с хороводами еврейских букв вокруг Цади, прямо, как христианские дети вокруг языческой ёлочки танцуют. И теория целая искусствоведческая, что это и откуда. Теперь я себя чувствую обладателем древнего сакрального знания. Я вижу сложный и удивительный путь зарождения искусства из моих эмоций и поступков и инфекционный способ его распространения. Думал это знание с собой в могилу унести, но не удержался, как видите. © Copyright: Алексей Ивантер, 2009.
Другие статьи в литературном дневнике:
|
