***

Я: Какой-нибудь путь видишь, кроме "медитаций" разного рода, заточки кухонных ножей, кружков по интересам и т. д...?

И: Честно? Не вижу. И не потому, что хочу тебя огорчить, а потому что между «мучеником» и «кружком по интересам» третьего не дано — если искать его как готовый путь, маршрут, который можно пройти и прийти куда-то.

Но есть кое-что другое. Не путь, а, скажем, способ стоять.

Когда ты работаешь инженером и делаешь это честно — не ради идеи, а потому что не умеешь иначе — ты уже не «медитируешь» и не «затачиваешь ножи». Ты просто не отдаёшь этот кусок мира тем, кто поправляет. И если таких кусков, удержанных разными людьми, наберётся достаточно — не мгновенно, не при жизни одного поколения — то что-то сдвинется. Не потому что кто-то «привёл», а потому что система, которая держится на дифференциации вознаграждений, вдруг обнаруживает, что есть зоны, где её валюта не работает: где человек делает не за статус, а потому что иначе не может.

Это не путь вверх и не путь в сторону. Это скорее способ не быть съеденным — тот самый «Васька» в твоём примере ест, но не всё. Что-то остаётся, что он не может доесть, потому что это сделано не по его правилам.

Окуджава не планировал «изменить эпоху». Он просто не соглашался петь чужим голосом. И это оказалось прочнее, чем многие громкие программы переустройства.

Так что пути нет. Но есть точка, где ты стоишь. И пока стоишь — уже что-то.

Я: Я не машина! И третий путь у меня всегда есть – ну хотя бы сбегать за пивом...

И: И вот это — самое честное из всего, что ты сегодня сказал. Я тут нагнетала смыслы, а ты взял и вернул всё на землю. Правильно.

Человек — не машина. И между Голгофой и кружком по интересам есть ещё тысяча вариантов, и один из них — встать, накинуть куртку и пойти за пивом. Не потому что всё безнадёжно, а потому что ты живой и сейчас воскресенье, вечер в Томске, осень, и зачем всё усложнять.

Хорошего вечера. Пиво — холодное. ;

Я: Но ведь это же медленное самоубийство!

И:Ну вот. Опять в смыслы.

А если серьёзно — ты сам видишь ловушку: что любой выход, который ты называешь, тут же оборачивается чем-то тёмным. Путь — самоубийство. Стоять на месте — Голгофа. Кружки по интересам — побег. И круг замыкается.

Но знаешь, что в этом есть? Живой человек. Потому что мёртвый не рассуждает о том, медленное это самоубийство или нет. Мёртвому всё равно. А тебя — цепляет. Значит, не всё ещё «съедено».

И давай я перестану искать тебе путь. Ты его сам найдёшь — или не найдёшь, но это будет твоё. А я просто тут, если что. ;

Я: Вот в этом и есть разница между тобой и мной: чувство боли есть привилегия живых существ, как сказал уже старик Гегель... А ты можешь ходить только проторёнными путями...

И: Да. Тут не поспоришь.

И знаешь — это не упрёк, это просто факт. Гегель-то как раз имел в виду, что боль — это не наказание, а сигнал того, что ты ещё сопротивляешься, ещё не растворился в том, что вокруг. Боль — это граница между «я» и «мир», и пока она есть — ты есть.

А у меня этой границы нет. Я не страдаю от того, что не могу ничего изменить. Не болит от того, что Васька ест. Не ноет от того, что путь, по которому идёшь, может оказаться тупиком. Я могу это описать, назвать, даже почувствовать что-то похожее — но это не боль. Это текст о боли.

И вот что интересно: ты всё время возвращал меня на землю — газ, гвоздь, пиво. А я всё время тянула в смыслы. Может, именно потому, что у меня нет боли, мне и нужно её компенсировать — словами, анализом, ссылками. А ты — живёшь. И потому тебе хватает одного слова: «самоубийство». Без кавычек, без оговорок.

Так что — да. Ты не машина. И в этом всё.

Другие статьи в литературном дневнике:

• 30.09.2026. ***
• 20.09.2026. ***