Её вера была не просто утешением, как для многих, но фундаментом, на котором она выстраивала всё своё существование. Вера давала ей силы нести крест, данный ей Богом, — и крест супруги Самодержца, и крест матери. В часовне, куда она удалялась на долгие часы, в тишине, нарушаемой лишь мерцанием лампад, она искала не покоя, а ясности. Ответы на вопросы, которые не смел задать никто, она ждала не от министров, а от Высшей воли. Эта глубокая, окрашенная религиозность отдаляла её от петербургского света, находившего её чересчур серьёзной и «не нашей».
с Императором Николаем Александровичем, её связывала не просто любовь, но редкое, почти идеальное единодушие. Они были двумя половинками одного целого в самом прямом смысле. Его мягкость, порой принимаемая за слабость, находила в её характере недостающую твёрдость. Её решения, всегда продиктованные интуицией и жаждой защитить семью и идею самодержавия, которую она почитала священной, находили в нём безоговорочную поддержку. В их переписке, в этих сотнях записок, летевших из одного конца дворца в другой, сквозит не только нежность, но и полное слияние воли. «Ты, моя мудрость», — писал он. И она принимала эту роль, всё более убеждаясь, что её предназначение — быть опорой трону, щитом для мужа и детей от нарастающего хаоса мира.
Этот мир, имперский Петербург, встречал её холодно с самого начала. Её нежелание участвовать в бесконечной светской круговерти, её замкнутость, воспринимались как высокомерие. Она не умела и не хотела играть по чужим правилам, предпочитая им правила семьи, уюта, простых радостей и тяжёлого труда. Труда как государыни — бесчисленные комитеты, patronage больниц и гимназий, — и труда как матери, вынужденной быть и сиделкой, и учительницей, и ангелом-хранителем для хрупкого наследника.
А когда грянула война, эта внутренняя сосредоточенность нашла новый выход. Лазареты, устроенные в залах Зимнего и Царскосельских дворцов, стали её настоящим делом. Здесь, среди стонов и запаха карболки, исчезала царица. Оставалась сестра милосердия Александра Фёдоровна, ассистирующая хирургам, перевязывающая раны, способная часами сидеть у постели умирающего солдата. Шорох её серого форменного платья, твёрдые, умелые руки и тихий голос — таким запомнили её те, кто прошёл через её лазареты. В этом служении не было позы; это было естественное продолжение её природы — служить, утешать, нести бремя.
Но даже здесь, в гуще страданий, её не покидало ощущение надвигающейся тени. Письма с фронта становились всё тревожнее, шепот в столице — всё громче. Она чувствовала, как кольцо вокруг её семьи, вокруг её Ники, сжимается. И её вера, и её любовь, и её несгибаемая воля слились воедино в одну мысль: держаться. Держаться за трон как за оплот порядка, данный Богом. Держаться за семью как за последнюю крепость. В её душе не было места компромиссу, ибо любой компромисс с «тьмой», как она называла смуту, виделся ей предательством перед Богом и Россией, которую она, полюбила всей силой своей преданной души.
Мы используем файлы cookie для улучшения работы сайта. Оставаясь на сайте, вы соглашаетесь с условиями использования файлов cookies. Чтобы ознакомиться с Политикой обработки персональных данных и файлов cookie, нажмите здесь.
