Особняк

…Каким, однако, куражистым ухарем слыл дедуля в юны лета! Ни одной девки мимо не пропустит, чтоб не приволокнуться, ни одной сшибки молодецкой без него не обходилось, и до работы был жаден, всяко дело у него спорилось, будто сызмальства только тем делом и занимался, а на гармошке наяривал так, что, казалось, еще чуток поднажать – и посыпятся звезды с небес прямо в огород. Первым считался он, стало быть, и в рыбацком промысле... Женился поздно и, видать, неудачно: как женился, так все вдруг как-то разом и не заладилось. Жену ему бог послал странную – неугомонную бабенку – вечно она была чем-то недовольна, ничего не прощала и виноватила деда по чем зря. С ней он очень быстро состарился и долго еще жил старым, так долго, что и забывать уже стал те времена, когда был молод. Казалось ему порой, что он вот так стариком и родился, что старуха всегда была старухой, что дети их и внуки пригрезились им, а единственное, что было настоящим, это – золотая рыбка, которую он, впрочем, упустил по совершеннейшей глупости, ну да что теперь тужить: съеденного не воротишь…

…Золотая рыбка могла бы выполнить ровно три желания, пока из разбитого корыта вытекает вода, но старик, поймавший ее, ничего не просит, молча дожидается, когда она подохнет, и остается один на берегу огромного озера, похожего на море. Он грустит. Поломав корыто на дрова, разводит костер, жарит на нем рыбку, задумчиво съедает ее и ложится на песок в надежде мирно испустить дух. Но смерть обходит его стороной… В избушке неподалеку старуха любовно мусолит коллекцию видов Эйфелевой башни. Она без сожаления посвятила ей всю жизнь. Однако, побывать в Париже так и не довелось. Бабуля продолжает лелеять свою единственную, теперь уже последнюю, мечту, которая сбудется, если этот старый идиот ухитрится поймать еще одну золотую рыбку. Впрочем, он уже несколько дней неподвижно лежит на песке. Кто знает, быть может, он действительно умер, именно теперь, когда ей так нужна его помощь, а может, просто спит, любит поспать, бездельник, хотя, вполне возможно, что ей самой это все только снится, все, кроме Эйфелевой башни… Тем временем по Вифлеему разъезжают танки. Столько шума от них! Особенно, по ночам. Младенцы пробуждаются от дикого лязга и урчания, долго не могут успокоиться, в глазенках до самого утра корчится страх… Иисус же две тысячи лет висит на своем кресте: отличный наблюдательный пункт, откуда в ясный солнечный день видны мельчайшие подробности суеты сует… Реки все еще текут и впадают по старинке в океан, и океан пока не переполняется. И земля продолжает быть землей, и небо – небом. И разбросанные камни есть еще кому собирать. И уклоняться от объятий есть кому. И любить тех, кто уклоняется от объятий. И рождаются еще дети, жаждущие стать взрослыми. А взрослые мечтают вернуться в детство. Те и другие предпочитают играть в войну, и так самозабвенно, что война уже висит у каждого на кончике языка… Вот, наверное, и все!..
…все это добром не кончится, и злом это все не кончится, а кончится шикарным пучком энергии, устремленным в космос… Ненавижу мужество и героизм! В любом случае они приводят к насилию, прежде всего, над самим собой. Себя надо изнасиловать в первую очередь, чтобы стать героем или святым. А это не меньший грех, чем самоубийство. Ведь грех – это всего лишь попытка заполнить пустоту. Старо, как мир. Грех возможен только по отношению к пустоте в том или ином виде… Кстати, о видах. Бывает очаг ядерного взрыва, бывает очаг эпидемии, бывает семейный очаг… Все зависит от того, какой смысл мы вкладываем в расхожее слово любовь… Слово это можно и вовсе не употреблять. Просто исключить из состава речи. Но смысл никуда не денется, смысл останется, и мы будем красноречиво молчать о том, о чем не ведаем, как это назвать… Для влюбленной женщины вполне естественно остаться невинной, родив бога, а для влюбленного мужчины нет ничего легче, как поверить в непорочное зачатие, но влюбленных так мало, что их впору обожествлять…
…обожествлять вкатывание валунов. Это и есть мужество. В подножии любой горы легко отыскать камень по вкусу, с которым не грех начать восхождение, толкая его перед собой. Ведь без камня оно как-то несерьезно. Вот и трудимся вовсю, пыхтим, надрываемся и даже рискуем жизнью. Кураж! На вершине, оглядевшись по сторонам, понимаем вдруг, пронзительно и горько, что не нужен здесь этот чертов камень, и тогда в сердцах мы сталкиваем его вниз, и получается каменный обвал…

(А можно ли без насилия над собой разлюбить ближнего?..)

…и получается каменный обвал, когда женщина глупа, но красива. Ее ловят, словно диковинную бабочку, чтобы любоваться чудом природного совершенства, но, если она и глупа, и некрасива, в ней видят противную гусеницу, из которой так и не получится бабочки, ибо она пойдет на корм какому-нибудь жирному и ленивому гусю, а ему на праздник свернут шею и запекут с яблоками, люди полакомятся на славу, не зная, что кое-чем они все-таки обязаны глупой и некрасивой гусенице, да потом ведь нельзя же не признать ее своеобразную прелесть, эту волнообразную гибкость пухленького тельца, эту самозабвенную целеустремленность, бесстрашие, мужество, даже героизм, с каким она карабкается на огромное дерево или переползает автомобильную трассу, нельзя упускать из виду, что любое создание божие играет свою роль, и спектакль может провалиться, если вычеркнуть из него хотя бы одного исполнителя, назначенного свыше…

(А чьей кровью поливают цветы независимости?..)

Другие статьи в литературном дневнике:

• 23.10.2005. Площадь
• 15.10.2005. Особняк