Повесть вне времени. Глава 9

«Письмо содержало в себе признание в любви: оно было нежно, почтительно и слово в слово взято из немецкого романа. Но Лизавета Ивановна по-немецки не умела и была очень им довольна.»
А.С.Пушкин «Пиковая дама»


***
   Томнин встал из-за стола, бросив на столешницу картонный футляр, который прежде крутил в руках, подошел к открытой двери на балкон.
   – Сидит ? – спросил Мышкин, и увидев отпрянувшего Томнина, сам и озвучил- Сидит.
  – Если бы Вы знали, господин Томнин, как я устал за этот день. Все тени прошлого, к которым я стремился, так давно, все мутные загадки огромного города, все страсти и желания, свалились на меня в одночасье, стоило мне выйти из подземки на Васильевском острове. Словно бы ждали! Женщина, которая пришла ко мне под вечер пятницы, внезапно, оказалась родной сестрой, той, кого я любил в юности. Вашей теткой, между прочим. С её слов я узнал о произошедшем в этих стенах, и удивился той бездне равнодушия и странного молчания о том случилось, хотя как по мне, то об исчезновении Вашей кузины, должны были судачить на каждом углу.
   Но потом выяснилось, что это некоторым образом, семейное дело, да еще и закутанное в завесь огромного денежного куша, и молчание стало мне ясно, но непонятно было странное безразличие к таинственному исчезновению бедной девушки.
   Потом мне представилось, что те, кто должен был сделать все, чтобы судьба пропавшей девушки не не растворилась в молчании, они-то на самом деле и виноваты в том, что с ней случилось.
    – Нет, –вскрикнул Томнин, –  Случайность, нелепость...Глупость совершеннейшая... И моя трусость. Я виноват! Я один!
   – Ну так расскажите мне. Не держите в себе. 
   Мышкин помолчал, и, не дождавшись ответа от Томнина, продолжил:
   – А хотите, я расскажу Вам, как мне привиделась эта история?
   – Там, внизу, возле мраморной статуи, единственный человек, которого Вы могли встретить была Ваша кузина. Но эта мысль, почему то не пришла Вам в голову, и, мирный обыватель, интеллигентный человек, служащий канцелярии оптического института, от одной только мысли, что ожидавшее его столько лет немыслимое сокровище будет захвачено посторонним, в одно мгновение превратился в злобного и безжалостного хищника... Чем Вы ее ударили? Что ударили – несомненно, иначе она сейчас сидела бы здесь. Вопрос в том – убили Вы её, или нет?
   – Я не бил её. – тяжело произнес Томнин, отвернувшись и буравя глазами стену. – Я только схватил её за руку, в которой она держала найденный в тайнике футляр с  камнем. Молча, не говоря ни слова. Да и сказать ничего не мог. От вскипевших во мне чувств, на меня напала какая-то судорожная немота, и я мог только открывать и закрывать рот, не в силах произнести ни звука, ни сказать что-нибудь.
   Она жутко испугалась... Рванулась от меня назад, и ударилась головой о выступавший из стены кирпич, за которым и нашла этот проклятый алмаз.
   Упала мгновенно, сломавшись, как обычно падает на землю лишенная опоры занавесь, или мертвый, безжизненный  человек.   
   Какое-то время я стоял недвижно, не в силах осознать того, что случилось. Затем упал на колени и обняв Машу и прежде чем сердце мое остановилось, задохнувшись от навалившегося ужаса, я ощутил под своей ладонью тихое биение её сердца.
   Она была жива! Кровь на затылке пропитала ее волосы, но сколько я ни тормошил её, она так и не пришла в сознание...
   – И вы струсили, Томнин. – вздохнув произнес Мышкин, – Вместо того, чтобы вызвать карету «Скорой помощи» и полицию, Вы не нашли ничего лучшего, кроме как вовлечь в эту историю небезразличную Вам девушку. Конечно, это куда, как проще. Я иногда думаю, насколько стал бы добрее и лучше стал бы наш мир, если бы люди не тратили столько сил на поиски решений. Если бы у каждого был бы носимый телефон и портативная счетно-логическая машина. Это синдром Раскольникова, как и Вы, преступившего через душу и мораль, только потому, что тишина одиночества и нескончаемый спор только со своим разумом толкнули его к ужасу несмываемого преступления.
    – Почему я должен перед Вами оправдываться? – закричал Томнин, – Кто Вы такой? Подите вон отсюда.
     – Я, Томнин, единственный, кто нынче может выслушать Вас с сочувствием, бескорыстно и бесстрастно.
   А это, в наше время, дорогого стоит.
   Как бы не повернулось дело далее, судьба Ваша, как мне представляется, незавидна. Неужели Вы сами этого не понимаете? Впрочем речь не о Вас. Что было далее? Какой выход Вы нашли из Вашего безвыходного положения?
 
  ***
   Вечер опустился на Васильевский остров. Если бы можно было взлететь над ним и охватить одним взглядом весь остров, целиком, от тяжело пылающих Ростральных колонн до самых дальних гранитных ступеней на берегах Смоленки то мы бы увидели... Да ничего бы мы толком не увидели...Ветер гонит первый листопад по Срединным линиям, свет фонарей побежал по неярким стенам, зажившихся на этом свете, зданий. Последние компании бегут по Малому проспекту от причалов «Самолетов». А на Биржевой линии человечек с рыбьими глазами таится в тени раскинувшейся на аллее сирени. Да потерявшийся пес бегает на углу Среднего и набережной Макарова и смотрит на прохожих затравленными глазами.
 ***
   «...Здравствуй, душа моя, Аня. Так уж вышло, что самой судьбой предписано мне бродить, то ближе, то далее, но вкруг твоего Кронштадского бытия. Пусть не телом, но сердцем беспременно... Ты знаешь, что, когда-то,  не было у меня иной мечты, кроме как, когда-нибудь постучаться в твою дверь. Но что уж... Как вышло, так и вышло...
   Но я пишу тебе вовсе не для того, чтобы поплакаться на своё невезение или загрузить тебя очередными воздыханиями, а ровно для того, чтобы поведать странную историю, случившуюся со мной несколько дней назад, и удивительным образом протянувшую нити от меня к тебе и близким тебе людям. Мир тесен, Аня. Но давай, я опишу все по порядку.
    Еще месяца не прошло, как я вернулся в Питер из Южной Африки, где прожил без малого десять лет. Занесло меня туда совершенно случайно, и даст Бог, когда-нибудь, я расскажу тебе эту занимательную историю.  Жилось мне среди «буров» неплохо, но некоторая излишняя живость прописанной мне судьбы все время подкидывала мне разного рода испытания, закаляющие характер и тренирующие разум, но крайне негативно влияющие на отношения между людьми. Вдобавок, обычная, для русского человека, ностальгия, в конце-концов, отравила мою жизнь на берегах Атлантики окончательно, так что я, вдруг, решил вернуться на Родину.
    Случайная протекция дала мне возможность  осесть инженером в Елисеевском институте, и я уже думал, что наконец-то обрел покой на закате моей бестолковой, но надо признать, богатой на разного рода приключений, жизни. Но, не тут то было! Дня не прошло, как судьба щедро вывалила на меня столько всего, что полагаю, не даст мне ни осесть в тихой гавани, ни окончить свои дни в покое и безмятежных трудах.
   Начать с того, что именно на меня, знойным августовским вечером, вышла со своим горем некая, и как выяснилось, хорошо знакомая тебе, Марфа Гапко, вдова Чигиринского сотника. Единственное, чем я мог ей помочь – это выслушать её, и проводить за порог, не давая никаких надежд, и не обещая никакого содействия.
   И я, тогда, и представить себе не мог, что эта потерянная женщина твоя близкая родственница!
   Отправившись следующим утром в Кронштадт ( чего уж греха таить!) с одной надеждой, как угодно, увидеть тебя, и передать приветы нашей беззаботной юности, я, совершенно случайно, увязался за удивительной парочкой, ехавшей туда же, по всем признакам, с целью либо застрелить кого-то, либо броситься в воды залива со стен «Чумного» форта. При этом явная неприязнь к своему сопутчику была так явственно написана на их лицах, что я даже стал гадать – не зарежут ли они друг-друга еще до прибытия к Арсенальной пристани?
   Вся моя жизнь, Аня, как ни странно, постоянно подбрасывает мне знакомство, с такого рода людьми. Видимо подобное тянет к подобному... Бог знает, как бы задалась наша с тобой жизнь, если бы юношеская гордыня и мелочная обида не забросила меня от тебя в далекие страны. Прости, что я опять...
   Итак, дождавшись, когда наш «самолёт» ошвартуется у Арсенальной пристани, я не нашел ничего лучшего, кроме как шпионить за совершенно незнакомыми мне людьми, и, тенью, отправился вслед за ними по Красной улице, мимо твоего дома, через Якорную площадь, и по аллее, мимо Гостиного двора, прямиком в Оранжевый ряд.
  В Оранжевом ряду моя парочка разделилась. Молодой человек, крайне неприятный внешне, надо тебе заметить, отправился в один из домов, по каким-то своим, мутным делам, а его спутница, красивая, и миловидная, упорхнула в пафосный салон красоты «Париж», ты должна его знать, на этой-же улице. Я же, пройдя чуть далее, обосновался на скамеечке в небольшом, зеленом, не то садике, не то дворе, под большим кустом шиповника или вишни, ты знаешь, я не большой знаток растений, и стал мучительно вспоминать, где я видел ранее эту девушку? И когда, по странной прихоти судьбы, двумя часами позже, она опустилась на скамейку рядом со мной – вспомнил. Именно её лицо я видел на дагеротипе, который мне показывала Марфа-сотница днем ранее.  И, более того, как выяснилось позже, девушка эта была дочерью моего нынешнего начальника, и как я понимаю, не чужого тебе человека ( Уж прости меня за мои догадки)– Заброды-Вольского.
  И вот эти вот, известные тебе люди, жившие мирно и счастливо, именно в тот момент, как я вернулся, наконец, домой из своих бесконечных странствий, не нашли ничего лучшего, как закружится в ведьмовских плясках вокруг призрачного сокровища, обрекая себя на неминуемую погибель. Впрочем, не мне давать оценку их делам. Мне самому бы уберечься и проплыть по краю этого омута, не привлекая внимания чудовищ, живущих в его темной глубине. Поэтому не буду раскрывать тебе всего, что наговорили мне участники этого странного дела. Скажу только о судьбе Маши, дочери Марфы-сотницы, как довелось ей найти сокровище, и почти потерять жизнь. Невыгодный размен, как по мне.
   Узнал я только, что жаркой августовской ночью неким прохожим господином, оставшимся не упомянутым, она была найдена возле госпиталя Марии Магдалины, почти бездыханной, с травмой головы, залитая кровью и помещена в палату для неизвестных. Документов при ней не было, и выяснение личности оставили до поры, пока бедная девушка не придет в сознание. Там, в палате нумер шесть она пребывает и поныне.
   Я, Аня, хотел сообщить тебе, что уведомив об этом Марфу, ты могла бы с ней посетить госпиталь, опознать несчастную, вернув ей имя для пользующих её врачей, и быть рядом с бедолагой, пострадавшей только лишь из-за своего неуемного любопытства, и дождаться, что она или придет в себя, или обретет иную милость Господнею, коею я ей пока не желаю.
   Люди причастные к этой грязной истории, по неведомой мне прихоти, либо довольствуясь своим пониманием чести, оставили ей, взамен найденного ею, но присвоенного ими сокровища, небольшой бриллиантовый кулон, не столь запредельно дорогой, но оцененный в небольшое состояние, что будет изрядным прибытком для Марии, и Марфы-сотницы. Не знаю, правда, насколько законно будет обладание этим предметом, учитывая все, что два молодых идиота наворотили вокруг инфернального наследия Елисеевского, но, да даст Бог, им удастся обратить это дарение в свою пользу, и не навлечь, при этом новых несчастий на свою голову.
  Молодой человек, имя которого может быть у тебя на слуху, передавший мне эту безделушку, нынче в бегах, и ближайший год вряд ли объявится и сможет подтвердить мои слова. Но тебе уж придется поверить мне и довериться случаю, потому что я намерен оставить её вместе с этим письмом в твоем почтовом ящике. Так что Аня, это мой человек позвонил нынче в твою дверь и передал записку с просьбой заглянуть в него тотчас же. Имя его я тебе сообщать не буду, кроме того, что это мой старый приятель, безработный актер, удостоверившийся, что ты получила мое послание о чем он меня и должен уведомить.
   Так же хочу тебе сообщить, что господин Заброда-Вольский, единственный кто из всей этой компании смог получить весьма ощутимую материальную выгоду от обладания сокровищем Елисеевских, через известного тебе молодого человека, спустив его черным перекупам, воспользоваться ею не сумел, и в данный момент находится под следствием. Видимо акулы государственные не дремлют и, взбудораженные блеском этого дара Пандоры, отогнали в сумрак ночных хищников, и нам ли мешать этому пиршеству?
   Да ты верно и сама уже это знаешь, и я думаю не бросишь его в беде. Может быть он сумеет вывернуться, и все у Вас еще будет хорошо.
  Моя же Петербуржская история заканчивается. Директорат института, как и следовало ожидать, после всей этой истории, не стал продлевать мой контракт после испытательного срока, как креатуру господина Вольского и нынче я собираю свой дорожный кофр и отправляюсь дальше, в который раз уже. Может оно и к лучшему. Меня звали поработать инженером на Дальнем Востоке и я, наверное, приму это предложение. Родина наша велика и стоит её узнать получше.
   Думаю, мы вряд ли уже увидимся с тобой, но беседы наши, в бесконечной моей памяти, я не прекращу никогда. Твой Лев Мышкин»
    ***
   - Что же нам делать, Лев Николаевич? – спросила Маша.
     - Что? Наверное, стоит очнутся…И внимательно посмотреть, а вдруг, дорога в Ад, на которую Вы ступили, всего лишь нарисована на старом выцветшем гобелене.
   И Маша, разом, вдруг, открыла глаза. Все вокруг плыло и качалось, и нельзя было понять, что же такое она видит перед собой? Словно в зеркале темных вод. Потом, спустя продолжительное время кружение прекратилось, белые и темные пятна сошлись и потолок стал потолком, бледно-зеленые стены отступили в глубину комнаты, она обрела себя лежащей на неудобной, узкой кровати, укрытая мышинным, колючим одеялом, в изголовье которой, рядом сидели три Парки и пряли свою пряжу.
  – Я умерла? – спросила Маша, и увидела, что Парки плачут.
  А затем морок слетел, и она узнала их. Касаясь друг друга плечами, сидели и смотрели на ней мама, тетушка Аня и неудавшаяся графиня Томнина, в какой-то странной бежевой блузке, с голыми плечами, на одном из предплечий которой грустно улыбался забавный иероглиф. Такой же, какой был у неё самой. «Кадзё». И значило это - ветер.
    – Всё будет хорошо, – сказала мама. И тетушка вместе с Машей второй закивали головами, и хором подтвердили – Да, все будет хорошо.
    И Маша улыбнулась. Закрыла глаза. И уснула.

  ***
     Эта странная лестница более не двигалась. Она покойно лежала в огромной, бесконечной комнате, среди белоснежных колонн, возле одной из которых сидел удивительный человек. Был он строен и сухощав, как юноша. Лысоват... Ну так что ж? При ближайшем рассмотрении было заметно, что не так уж он и молод. И волосы возле бледной плеши седы. И морщинки возле глаз.
   Он был одет в солдатскую шинель Николаевского времени и у ног его лежал пробитый пулей кивер Лейб-гвардии Московского полка. Он сидел и неотрывно глядел куда-то вдаль лазоревыми, словно бы светящимися изнутри, глазами.
   Тишина лежала у его ног, та тишина, в которой есть место и негромким звукам и неразборчивым речам, и еле слышной песни.
  Слышите? Где-то  недалеко, словно бы Невская волна плещет о гранитную набережную.
   Из под безбрежного потолка, медленно-медленно, полетели вниз невесомые снежинки. На обшлага шинели, на кивер, на ступени неподвижной лестницы. Все гуще и гуще, пока за снежной пеленой не исчезло все.
   Осталось только белое, бескрайнее ничто.

  ***
    Мой град изначально, печально суров.
    Он самый изменчивый из городов.
    Он полон изгоев и стыни.
    Там улицы мусорят  клочьями снов,
    И стелется осень обрывками слов.
    И прочего там в изобилии.

 То сердце холодной рукою сжимает,
 То горьким вином мой бокал наливает.
 То окна завесит дождливою весью,
 То криком разбудит,
 То ласковой песней.

 Смешная столица, Бесцельное диво.
 Капризов дитя у хмельных властелинов.
 Темны твои лица, А речи спесивы,
 И пахнут дворцы приболотною тиной.

    Я болен изменчивым этим движеньем,
    Мне сняться истории без продолженья.
    Где в лодке чухонской,среди островов,
    Пою чьи-то песни,

    Не ведая слов.

   

   Эпилог.

   Начиная свое скучноватое повествование, я совершенно не понимал, куда оно меня заведет, потому что письма и свидетельства тех дней, бесконечного августа в створе листвы линий Васильевского острова, доходили до меня долго, и от первого появления Мышкина из жерла подземки на седьмой линии, до его суматошной беготни по Биржевой линии, для меня, прошли годы.
   Рассказчики мои старели, сама история их выцветала, как старое фото, забытое на подоконнике. Даже отзвуки былой любви и ненависти уже давно стихли в гулких пространствах проходных дворов, и только вечные голуби, бездомные коты, да зачарованные вековыми заклятиями, собачники бредут и топчутся там, где, когда-то, жили, в любви и печали, мои персонажи.
   Ныне же, я прощаюсь с Вами. Иных историй ждет от меня требовательный издатель, разухабистых, веселых морских баек, коих  знаю я  много.
    А грусть уйдет из наших сердец... навсегда, вместе с окончанием этой истории, что случилась на берегах Невы,  знойным летом десятого года нового века,  новой тысячи лет,  с чистого листа, на изломе жизни .