В те баснословные года

Горе и вам, взявшим
Неверный угол сердца ко мне:
Вы разобьетесь о камни,
И камни будут надсмехаться
Над вами,
Как вы надсмехались
Надо мной.

Хлебников

Язык братвы, завещанный веками,
Любовней и ревнивей берегу,
В былые те года я был как камень,
Кремень в оправе, свойственной ВорУ.

Меня судьба молитвам не учила,
Но отдала мне безраздельно всё,
И просто всё, что дорого ей было,
И фритредерство горькое свое.

Там, где на сердце, съеденном червями,
Любовь к тебе нетленно затая,
В тот год, Россия, громкая держава,
Любил тебя и проклинал тебя.

Судьба не знала сказок и не пела,
Зато всегда хранила для меня
В заветном «Кадиллаке» с девой белой,
Сам Раменский любил того коня.

Года бегут и лучшего не надо,
Бездушие в душе пережжено,
Мне чудится везде «Садко Аркада»,
Что было мне прибежище мое.

Учитель мой мой чудотворный гений,
А поприще могучий тот язык,
Хочу, чтоб нам сейчас «Таганку» спели
Под запотевший в рюмке «Бенедикт».

Всем равный жребий, зрелищ, хлеба
Отмерит справедливый век,
А я смотрю, туда, где небо
В расщелинах гранитных вех.

Здесь на горошине Земли
Банкует ангел или демон,
А этот век… Иль не затем он,
Чтоб мы его простить смогли?

Иди ты! Блудо или мудо,
Я в воровской вступаю круг
И слушаю уже оттуда
Гирь из качалки мерный стук.

Ты мне приснилась, жизнь моя,
Как нить, за Божьими перстами
Бежит такими же стежками
По ней Арбат, за ним и Таня
По прошлой ткани бытия.

Я показал вам всем без слов,
Как вышло правильно и чисто,
По краю белого батиста
От ран остался только шелк.

Был виден, но сокрыт стежок,
Я сбросил шлем, пренебрегая,
Как верный Яго, твой платок
И сохранил я, дорогая.