Тени большой игры. Матрица

Она лежала на кровати третий час. Или четвёртый. Алиса давно перестала следить за временем — оно текло иначе после лазарета. Как патока. Как кровь из вены, если долго смотреть и не зажимать.

Мама заглядывала в комнату, спрашивала, не хочет ли она есть. Алиса качала головой. Есть не хотелось. Ничего не хотелось.

Она смотрела в окно, на горы, и думала о том, что её тело больше не принадлежит ей.

Здоровье заметно ухудшилось после возвращения из лазарета. Не сразу — сначала была странная эйфория, чувство, что она выжила, а значит — всё можно пережить. Но потом пришла усталость. Та самая, которая не проходит после сна. Которая въедается в кости, в мышцы, в каждую клетку.

Врачи сказали: восстановление долгое. Может быть, полгода. Может быть, больше.

— Полгода, — повторила она, лёжа на кровати. — Я не могу ждать полгода.

Монте звонил каждое утро. Спрашивал, как самочувствие. Советовал не форсировать. «Не торопитесь, Алиса, тело не обманешь. Если оно говорит „нет“ — значит, нет».

Но Алиса торопилась. Потому что если остановиться — можно уже не начать. Если лежать слишком долго — мышцы атрофируются, связки потеряют эластичность. А она и так уже потеряла так много.

---

Придётся стать как все.

Эта мысль была самой страшной. Не война. Не пророчества. Не Ермолов, который молчит в Кремле. Не король Англии, который снится по ночам. А стать как все.

Как масса людей, которые живут без танца. Которые не знают, что такое стоять у станка в шесть утра, когда за окном ещё темно, а в зале пахнет канифолью и потом. Которые не чувствуют музыку кожей, не превращаются в движение, не умирают на сцене и не воскресают под аплодисменты.

— Если я не буду танцевать, кто я? — спросила Алиса у потолка.

Потолок не ответил.

Никто не отвечал. Карты молчали. Грамп не звонил уже три дня — может быть, занят, может быть, ждал. Ермолов не писал, как всегда. Король Англии не снился — вместо него в сны приходила пустота.

Только тяжесть в теле. Только эта странная, тягучая повседневность, в которой не было места ничему прекрасному.

---

Алиса понимала: она живёт в Матрице.

Не той, из фильма, с красными и синими таблетками. Другой. Своей.

Матрица — это когда ты делаешь вид, что всё нормально, а внутри — агония.

Матрица — когда ты улыбаешься маме, говоришь, что всё хорошо, а сама считаешь минуты до ночи, чтобы остаться одной.

Матрица — когда ты не танцуешь, но продолжаешь называть себя балериной.

Она лежала на кровати, укрытая старым пледом, и смотрела на красную нить на левой руке. Та потускнела — или ей казалось?

— Я в матрице, — сказала она вслух. — Никто не придёт. Ни король. Ни главнокомандующий.

Она закрыла глаза.

Перед внутренним взором встала карта — Дама Черви. Такая красивая. Такая сильная. Такая далёкая от неё сейчас, лежащей на продавленной кровати в старом доме на окраине Черкесска.

— Та Дама — это не я, — прошептала Алиса. — Та Дама — это та, кем я хотела быть. А я — просто больная девочка с убитой карьерой.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё в лазарете, когда её распинали. Осталась только пустота.

---

Вечером позвонил Монте.

— Алиса, — сказал он своим скрипучим голосом, — я не хочу вас торопить. Но у меня есть для вас одна мысль.

— Какая? — спросила она равнодушно.

— В балет возвращаются не через тело. Через голову. Если вы не можете танцевать — смотрите. Слушайте. Анализируйте. Я пришлю вам записи спектаклей. «Лебединое», «Дон Кихот», «Баядерка». Смотрите каждый день. Помечайте, что чувствуете. Пишите.

— Роман, — усмехнулась Алиса. — Вы хотите, чтобы я писала роман.

— Хочу, чтобы вы жили. А жизнь не заканчивается на пуантах. Иногда она продолжается на бумаге.

Она не ответила. Но после звонка села за стол, достала старую тетрадь и написала:

«Я — Алиса из Матрицы. Я — Дама без короны. Я хочу танцевать, но не могу. Что со мной будет дальше?»

Она не знала ответа. Но тетрадь была теплее, чем потолок. И чем пустота внутри.

---

Она существовала в матрице, где время течёт вязко, а будущее закрыто туманом.

Красная нить на левой руке не горела. Она просто висела — напоминание о том, что когда-то Алиса была другой.

Сильной.

Танцующей.

Живой.

— Я вернусь, — прошептала она в темноту. — Через полгода. Или через год. Но я вернусь.

Никто не услышал.

Только старый дом скрипнул половицей, будто соглашаясь.

Только горы за окном молчали, как всегда.

Только Матрица вокруг не отпускала — ни на шаг