Из 11й Главы

Повинуясь резвым прихотям Бэби, Киллер, теперь не «разставался» с ней почти никогда, учил бить «двойками» по мешку и макиварам, с самого начала задавая своей технике ямбическую энергию четноударности, каждый второй удар был на поражение, стрелок и лирник  Студент тоже когда-то предлагал Тане, давай выставлю. Еле удар правой, левой, будешь ронять взрослых мужчин, она отказалась, после тренировок общались, спорить с Киллером было трудно. Когда вы говорите наемным убийцам о стихии, сохраняющей в ваших жилищах тепло вопреки морозу, сковавшему землю и воздух, о той стихии, что позволяет нам поддерживать жизнь в суровое время года, о тепле в домах,  они отрицают ее пользу и пытаются доказать ваше заблуждение, указывая на спаленные пожарами дома и стращая рассказами о заживо сожженных мучениках на кострах инквизиции, тоже огонь. Когда вы говорите им о «саттике», благостной силе солнца, тычут вам в глаза выжженные и бесплодные африканские пустыни и рожденные жарой болезни чуму в на материке в прошлом и желтую лихорадку! Когда вы в простоте душевной радуетесь своевременному дождю, напоившему землю и деревья, чтобы им дышать, одергивают рассказами об урожае, скоте и людях, погубленных буйными цунами наводнениями. Ребенок уступала, на самом деле она восхищалась не умением Сержанта лить кровь или резать глотки, в Америке это умеют делать все бандиты с большой дороги, а его величием духа, которое он показывал в леденящих душу эпизодах их совместной жизни, как тогда, когда они поднимались по лестнице домой, не зная, что друг их предал, он, не дрогнув, встретил опасность. Ей было приятно следить за его решительными и искусными движениями, подчиненными жестокому расчету, за что его так и уважали, напряженному и ясному чувству мудрости, рядом с ним она чувствовала себя маленькой, глупой девочкой, она сочувствовала его неутешному горю потери Бири,  догадавшись, душу Киллера тайно терзало тайное признание тщетности своей славы лучшего снайпера русских ВДВ, она знала о его скитаниях и лишениях, горестных семейных разборах и незаслуженного отъезда с любимого Кавказа из Пятигорска, мы всегда знаем, кто мы, но не кем можем стать, если он, терпеливо уча ее своему ремеслу, и воспитывал у нее любовь к войне, то скорее умалчивая о многом, нежели силой своих слов, Киллер говорил, подобно всем опасным состояниям человеческой судьбы, война назначает замечательное испытание замечательным свойствам ума и высоким добродетелям Человека, делая настоящего мужчины еще светлее, приближая к великому, вот почему вселенский разум попускает войны, то, что они заходили в своих деяниях так или слишком далеко, винить следует несовершенство командования, фраза о том, что война враждует с мудростью справедлива, но какой, здравомыслия, которая в материальных мещанских удобствах городских обывателей полагает смысл жизни в комфорте и богатстве, «уровне жизни», на самом деле участие в боевых действиях освобождает от пут смиренного благоразумия, которым мы все наказаны за первородный грех, причем не ставя себе в какую бы то ни было заслугу, во в многих войнах было больше правды, чем в философских сочинениях и трактатах, на войне часто открываются высочайшие истины в новых просторах истины, поле боя расширяет сознание, после первой атаки вернулся, лег на подушку и заснул немного другой, в войне может быть неверной буква, но дух ее исполнен глубочайшей мудрости убей или будь убитым, Человек одаренный обнаружит в ней залежи поэзии, хорошо, что вокруг все время идёт война, надо в ней участвовать по мере умения и сил, в жизни не все проза, действие этих магических страстей наполняло ее душу невероятной силой: война нужна как противодействие прогрессу, чтобы уберечь нас от погружения в земную, материальную, гедонистическую, эпикурейскую жизнь, коль скоро он в наши дни служит не удовлетворению научного ума, но духовному материализму, коллекционированию,  умножению и накоплению не только лишь материальных благ, для духа человеческого нет большего торжества, чем успешное преодоление трудностей, и зрелище этой борьбы и победы в ней наполняет нас жгучим интересом и восторгом. Стремление отличиться в деле, где успех достигается редко и только избранными, привлекает множество соперников, состязающихся в рвении и усердии, американцы-то удовлетворяется внешней видимостью вещей и полагают землю бескрайней равниной, солнце неподвижным огненным шаром, небеса сапфирным сводом и звезды множеством зажженных электрических лапочек Эдисона, к подлинно высокому не способны, какие, с позволения сказать, тайны Вселенной волнуют такого человека, да и станет ли он вообще ломать над ними голову? Научить американцев, что земля представляет собой огромный шар, что эта бескрайняя равнина  только островок в омывающем ее со всех сторон мировом океане, поведайть ему о безграничности неба, о великом множестве заселяющих его миров совершенно невозможно, пробовали. А если бы и могли, то что,  пусть древность остается со своими тайнами, не будем завидовать ей, ибо в дополнение к нашим развившимся знаниям и даже вследствие этого мы располагаем гораздо большим числом тайн, причем наши тайны возвышеннее, глубже и гораздо духовнее, они денежные, если у кого-то на доллар больше, чем у тебя, по определению прав он! (Недостаток американского мифа в том, что он брался объяснить решительно все на свете. Нет места тайнам, все просто и ясно. Собственно говоря, в том и состоит его красота, что всему дано свое объяснение.)

Чем больше Киллер говорил, тем больше она привязывалась к России!  Что касается ее, стала убеждена, что в окружении своих жизненных обстоятельств, переживая и сочувствуя, радуясь и скорбя, подверженные превратностям своей судьбы, люди там представляют лучший предмет жизни, нежели племя вымышленных существ-американцев, постоянно пребывающих в своей иллюзии, правильно, Бог привел сюда Киллера, чтобы ее уменьшить. «Край наш красив, — признавала она, — Америка, но красотой лица без выражения, нет связи с легендой, составляющей душу и привлекательность пейзажа Старого света, местных суеверий, которые еще держатся в Европе и Азии повсеместно, нет преданий о давней и темной старине, о диких и беспокойных временах, которыми Старый Свет манил буквально на каждом шагу! И никогда положение в их стране не изменится к лучшему, наш век призван не разводить новые, а подрубать и выкорчевывать старые, даже самые плодородные деревья суеверий, хотя половина человечества давно недоумевает, во что остается верить другой, как тут ожидать, что и у них сложатся интересные легенды о каждой детали местного, ландшафта: о горе, о кургане, о лесе и речке и даже о том маленьком ручейке, на который она ходила купаться девочкой во Флориде…. В ранней истории Америки можно найти события, связанные с определенным местом, но беда в том, что этих событий раз, два и обчелся, из просто нет! Дух американского народа выдержан и деловит… Народ ценит покой и выгоду, общественное наше положение прочно, законы весьма условны, в тюрьмах только бедные, так что есть откуда... Ни взять их характер, ни историю, ни нынешнее состояние общества, ничто не имеет в себе ничего романтического, они не могут покровительствовать искусству, не могут доставить кому-то  материалы, заключенные в отечественных легендах, дарующих Голливуду народное признание, поэтому американские фильмы так безвкусны и убоги… Если подобное направление нынешнего века и положение дел в их стране будут приняты за истину, то уж лучше Россия с Достоевским, Толстым и Чеховым, а так же Пушкиным и Рахманиновым, у них училась когда-то вся Европа, Шарль Бодлер всю жизнь тайно изучал дореформенный русский, и все такое, Москва Третий Рим. Менделеев!  Никакая другая страна не может сравниться с Россией успехами в науках, и вместе с тем нигде духовное не знает подобного оживления, православие есть вера, огнем очищенная, в чем смысл любой веры? В очищении своего ума. Православная вера может быть  дерзкой, пестрой, страстной, неровной, нарушающей строгие каноны? Конечно! Разве ее свежесть, сила и, пожалуй, еще несобранность не доказывают, что вам гарантировано  новое рождение? Там, где отсутствует само понятие страдания, счастья на Земле никто и не обещал, кому придет в голову откармливать, словно на убой, скаковую лошадь. Некоторые упорно утверждают, что препятствием для духовного развития у них является их заимствованный язык, сложился в другой стране с иной общественной организацией и поэтому едва ли может быть точным и исполнительным орудием, каким он стал бы, сопутствуя развитию их нации и получая формы и пополнения для надобностей американской жизни, на ее взгляд, это одно из самых призрачных пугал, которыми их стращают, пусть поборники этого мнения соблаговолят привести доказательства, обосновать, американский не английский, а скорее немецкий, и самостоятельный, со старушкой Англией не имеющий ничего общего, для ее жителей чужой язык, видимая похожесть которого делает его для освоения более трудным, как болгарский или сербский для русских, к тому же множество своих понятий он произвел бы от слов, которыми мы обозначаем каналы, железные дороги и пароходы, а ведь сколько бы высоко мы ни ставили сегодня эти вещи, через сто лет им могут прийти на смену более искусные изобретения, каким станет язык, никто не знает! Средний американец всем обязанный только себе архитектор, который вообще не станет изучать имеющиеся образцы, а сразу воздвигнет собственный величественный Парфенон и возведет под облака собора святого Петра в Италии, которая на умственных Андах мира стоит на много ступенек выше. Отчего так происходит, понять нетрудно, не имея аристократии родовой, американцы естественно и неизбежно создали себе аристократию долларами потому выставленное напоказ богатство, как у ее отца, заняло у нас то место и играет ту роль, какую в монархических государствах играет геральдика. Путем перехода, который легко понять и столь же легко было предвидеть, наши понятия о вкусе свелись к пышности, дети страны, где ночь раскинула свой шатер в царстве мрака. Римляне поклонялись своим знаменам, а на знамени у них был орел. Нашим знаменем является лишь одна десятая орла, доллар, но мы это восполняем, молясь с удесятеренной набожностью своим центам. Египтяне видели в концентрических оболочках луковицы изображение Солнечной системы и чтили ее как символ, не решаясь съесть, в мы же ценим ее лишь в качестве кухонной приправы, конец света, главное в котором суметь разделить без остатка тринадцать на шесть.» В переводе на простой поэтический язык, Аппалаччия, Соединенные Штаты быстро стали нейтрализованы своей же собственной апокопой, как конечное «немое» «е» во французском александрийском ямбе, никогда не произносимого, как полная доля в отличие от других в строке, в котором обязательна цензура после шестого, выпадая, сливается с гласной, начинающей второе полустишие стиха. Ну, конечно, не все ли равно, славить Господа или дьявола, если хочешь и можешь славить только себя? Кто в данную минуту, как средство для конечной цели, более подходит  того и славить, такова вера американцев.)