Повесть вне времени. Глава 7

(Повести Мышкина)

Глава 7 

Одних знаний и таланта бывает недостаточно, чтобы оградить человека от жадности людской, от непроходимой глупости и избежать встречи с несчастьем или неудачей.

«Скальпель Оккама» Теодор Старджон

   ***
   Брать карту Томнин отказался наотрез.

   Он отступил к стене и сел на неудобный стул с прямой спиной и сложив ладони на коленях.

   – Вы можете подождать снаружи, – мягко сказал ему.
   – Если Вы позволите, то я бы остался здесь.- и остался сидеть на неудобном стуле в неудобной позе.
   – Ваше право. – и тут же все сидевшие в комнате, кроме Томнина,  встали и вышли.

     Он сидел долго...очень долго, неотрывно смотря на пустой стол.

     Время от времени, кто-то входил в комнату. Ему предложили чаю, потом бокал коньяка, но Томнин отказался от всех предложений.

     Наконец давешний банкомет возник напротив, и наклонившись к самому лицу, протянул пухлый сверток.

   – Вот то, что Вы просили. – и когда Томнин протянул руку, и, ухватив сверток, потянул к себе, не отпуская, спросил, – Ведь Вы, я правильно полагаю, приехали сюда один? Вам хватило ума соблюсти приватность Вашего посещения?

   И Томнину, вдруг, стало очень страшно.

   Он посмотрел  в черные, бездонные глаза своего визави и почувствовал, как взмокли виски и горячая капля поползла по шее за воротник.

   – Да, я приехал один.- проговорил он непослушными губами, тонким, несвойственным себе, голосом.

   – Ну и хорошо, – добродушно проговорил его собеседник. – Сроку Вам – неделя, и я очень рекомендую быть благоразумным. Вернее советую, из искреннего к Вам расположения.
   И отпустил пакет из руки.

   Томнин встал, покачнувшись, и развернувшись, вышел вон.


   *** 
   Бесконечная лестница ползла, петляя между белоснежных колонн и это неспешное движение баюкало Машино любопытство, и она все чаще смотрела куда-то в сторону, а не на своего удивительного соседа.

 А еще этот ее странный собеседник, как-то внезапно менялся, стоило только отвести взгляд. Но едва взгляд возвращался, как странные изменения в его облике становились обыденными, давно знакомыми, и никакого удивления не вызывали.
 
   В этот раз он был облачен в темно-зеленую солдатскую шинель, с красным воротником и обшлагами, и держал на коленях старинный пехотный кивер.

   Маша точно знала, что это кивер, но никак не могла понять, откуда на плечи её собеседника падают, и тотчас тают, пушистые, мягкие снежинки.

   Включившись в разговор, она вдруг осознала, что уже довольно долго ведет беседу с солдатом, но совершенно не помнит, о чем они говорили до сих пор.

   – И что же было дальше? – спросила она. Чтобы просто поддержать беседу.
    – Дальше? – ответил ей Лёва, – дальше этот молодой, в шубе, ударил саблей нашего барона, полкового командира, и побежал куда-то в сторону сената. Вот ведь дурак заполошный. А мы стояли, и ноги у меня замерзли до самой крайности. А потом, вдруг, раздался грохот и какой-то мерзкий визг прямо над головой. То по нашему строю ударили картечью, и я понял, что вот сейчас, в эту секунду, я почему-то должен умереть. Это очень странно осознавать, что ты должен умереть, хотя никаких предпосылок для этого нет, и не было.

   Но смерть, как-то промахнулась.

   Наш штабс-капитан дал команду и повел нас на речной лед, в сторону крепости. Я шел, переступая через тела убитых полчан...
   Зачем-то считая шаги.

   Ушли мы недалече.

   Возле самой набережной лед проломился, кто-то упал в воду, а я бросил свое ружье и кинулся бежать обратно, мимо недостроенного собора, по Гороховой, на Фонтанку, ...

   Только в казарме я опомнился.
   Два дня я просидел в баталерке, спал укрываясь старыми шинелями, то оговаривая себя во сне, то стараясь найти себе оправдание, и ждал, когда за мной придут и поведут на казнь. И все это время, никак не мог согреться от, пронизавшего меня, лютого холода.

  Потом было следствие.

  Меня объявили « невольно впавшим в проступок», перевели нижним чином в сводный полк и отправили на Кавказ, дав возможность смыть вину кровью. И знаете что, Маша?

   – Что? – повторила она вопрос.

   – Я до сих пор не знаю, в чем, собственно, была моя вина?

   ***
    Странный город! Мы пересекаем его ежедневно, выходя утром из скромных жилищ наших. В ранний час, в дождь, снег, под низким рассветным, Питерским, небом, идя бок о бок по своим неприхотливым делам, не знаем, какие страсти проходят мимо нас, какие тайны укрыты в глазах, немедленно отводящих их, прохожих.
 
   И никогда не узнаем.

   Порой касаясь их самым краем. Это только в детективных романах автор вынужденно вычерпывает эту тайну до самого дна  души героя, в которую она случайно упала.

   Но наша повесть не об этом.

   Мы с Вами должны смирится с тем, что большинство этих тайн останутся тайнами, на века спрятанными за фасадами и заборами.

   И Бог с ними!

   А мы, случайные свидетели, увидим только то, что нам позволят увидеть, услышим то, что нам решат поведать, и прочитаем лишь те страницы, которые успеет исписать перо нашего рассеянного, невнимательного автора  знойным летом десятого года нового века,  новой тысячи лет,  на изломе жизни нашего героя.

  ***
  Сойдя с «самолета»  Томнин, почти бегом, понесся по набережной в сторону Биржевой линии, и перейдя дорогу возле БАНа добежал до чугунного портала Елисеевского дома, вошел в, столь знаковую для Мышкина парадную.

  Тотчас же, следовавший за ним безликий господин, вальяжно расселся напротив, на скамейке в тенистой аллеи, и уставился на вход рыбьими, водянистыми глазами.

  Мышкин, следовавший за ним, с того же «самолета», не стал выходить под этот взгляд и зашел в здание через дверь шестнадцатого дома, бывшую сразу за поворотом с Биржевого переулка,  мигнул охраннику своим пропуском, выбежал во внутренний двор, и пройдя им, через дверь в опущенной металической паллете, что вела в полуподвальные лаборатории и гардеробные, очутился пред верным стражем, охранявшим главную лестницу.

   -Да что же Вам не отдыхается-то в субботний день?- обреченно вздохнул страж, отпирая металлическую калитку, – Как медом, право слово, присутствие намазано!
  – Друг мой, – спросил его Мышкин,- А где бы мне найти господина, который вошел только что, передо мной?
  – Перед Вами зашел господин Томнин. Вы его имеете ввиду?
  – Ну, конечно, - нетерпеливо постучал по конторке стража Мышкин.
   – Так это вам в кабинет 337, на третьем этаже.

   А Левушка уже и бежал по лестнице, мимо бездонной глубины, смотрящей из зеркал у кабинета Елисеевского, по спирали парадной лестницы, и выскочив на третий этаж, остановился и унял дыхание.

   Затем медленно подошел к нужной двери и отворил её.

   ***
   Из записок графа Ипполита Матвеича Томнина, написанных им в смутные годы, в пору безвремения, когда чины, звания и происхождение не значили уже ничего.

   « Тот момент, когда я вышел, к, слабо светящейся в темноте, статуе, я вспоминал всю свою дальнейшую, пропахшую воблой и морковным чаем, жизнь.

    Исполненная в мраморе, обнаженная Машенька была чудо, как хорошо. И невероятно похожа на свой живой оригинал.  Никогда прежде, приходя в дом на Биржевой линии, и как друг, и как враг, я не видел этой изумительной статуи.

   Бедный Грег! Находясь в отчаянном положении, в этом огромном подвале, я, вдруг, безмерно, всем сердцем, пожалел его, беспутного моего друга, лежащего сейчас с простреленной головой в своем кабинете.

   И заплакал...»

   «...Мне пришло в голову, что надо бы что-то сделать с проклятой шкатулкой у меня в руках. Я снова открыл ее, и в сумеречном свете, лежащий на бархатной подложке, золотой кулон с невероятно огромным, красным камнем, замерцал теплой искрой. Рядом с ним, безжалостно свернутым, лежал плотный лист гербовой бумаги.

   Я положил его в карман и, подняв глаза, заметил за спиной «Машеньки», выступающий из стены, неплотно уложенный кирпич.

   В каком-то исступлении  я начал его дергать, ободрал руку, но понемногу раскачивая красный брусок, все-таки, сумел выдернуть его из стены.

   В образовавшуюся нишу я и положил шкатулку с кулоном и закрыл ее вновь кирпичом. Брусок вошел на свое место неплотно, угрожающе выступая из стены, но равновесие сохранил и не пытался упасть оземь.

   Обернув  пораненную руку платком, я побежал далее, и вскоре вышел в клеть, куда из грузового двора уже начали загружать ящики с новыми бутылками, подвезенными вечерней артелью ломовых извозчиков.

   Мне удалось за спинами грузчиков, увлеченно  сквернословившими в компании с извозчиками, незаметно выйти во двор, и далее пройдя через распахнутые ворота на Кадетскую линию, смешаться с прохожими и покинуть гнездо Елисеевского никем не замеченным...»

   «... Тем же утром, у себя в комнате, проснувшись от того, что лучи раннего солнца упали мне на глаза, я, умывшись, присел ко столу и развернул бумагу, которую вчера достал из шкатулки.

   Это было завещание, составленное по всей форме и заверенное нотариусом из конторы на Невском, в сотне метров от Дворцовой набережной.

   В нем было сказано, что оставляет описанный в документе кулон, бывшей своей жене – Марии Елисеевской, что все средства, которые он смог высвободить он вложил в этот красный алмаз, но так же отписывает ей дом в Понтуаз под Парижем для проживания, паче она окажется в тех краях, в полное владение. Но кулон продавать запрещает, а должна она его передавать по наследству дочери Марии и далее всем потомкам женского пола, кого благодарные родители обязаны будут назвать тем-же именем.

   И тут Грэг не смог обойтись без своих заумных вывертов, в бесконечном стремлении своем к эпатажу и дурацкой манерности, так свойственной нашим выродившимся купчинам в эпоху конца мира. Дворянина из него не вышло!»

  «...Днем, я все рассказал Маше и мы проплакали с ней, безутешно, до ужина, снова и снова возвращаясь к прошедшей трагедии. Я не стал говорить ей, что это не было самоубийство, и что Рок спас меня от той же участи, в чем я и сам уже стал сомневаться.

  За ужином, успокоившись, мы решили не уезжать, а подать права на наследство и, по возможности, вернуть завещанный ей камень.

  На следующий день мы с ней попытались войти в дом, но он был опечатан, наполнен полицией, и нас не пустили далее входа, советуя возвращаться не ранее как вступив в права наследства и в сопровождении судебного пристава. К чему это, я узнал через неделю. Дядя Грега приехал из Москвы, и заселившись, велел не пускать нас на порог.  Средств на дорогого адвоката у нас не было, говорить, что я держал камень в руках, и что я знаю, где он находится - я не мог.

  В связи с неизвестным местом нахождения алмаза, вступить в наследство Маша не могла, и,следующие два года, мы провели в безуспешных тяжбах, а там все рухнуло и разверзлась пропасть безвременья, и даже выехать за границу, в отписанный Маше дом в Понтуаз мы не смогли...»

   «... Спустя годы, когда уже улеглась буря, пронесшаяся над миром, и замолчали пушки, мы с Машей, тихо и незаметно оформили наш  брак.

   Я поступил на службу и стал работать делопроизводителем в Детскосельском отделе  регистрации браков и смертей, так что сам же и вписал нас в книгу учета.
 
   Мы скромно жили вместе с детьми Елисеевского в маленьком домике на окраине Детского села, своих детей у нас не было, и никто из соседей даже не подозревал, что скромный служащий Ипполит Матвеевич Томнин носил некогда графский титул, и был птицей  высокого полета, а не серой канцелярской мышью.

  Надежду достать кулон мы с Машей оставили, в Доме Елисеевского разместилось номерное учреждение, и стража у врат не пускала нас на порог не менее строго, но уже по другим причинам. Время от времени, я тешил своё любопытство, пытаясь прознать, где Елисеевский мог купить такой заметный, редкий красный алмаз, и по некоторым архивным  ссылкам, пришел к выводу, что Грэг приобрел его у разорившейся Богемской королевской семье. Последний Богемский принц, тот, со странным прозвищем, не то «садовник», не то «дамский угодник», большой любитель Шекспира и театральных мистерий, постоянный герой шумных скандалов, неведомо где приобрел этот камень, известный в мире, как «Алмаз Раджи» , и кровавый след, тянувшийся за его приобретением, с давних времен, в конце концов, закончился пулей в виске моего старого друга, и врага - Григория Елисеевского, несчастного Петербургского «Крёза», в конце времен...»