Белый ад, Zвуки правды-стоны в палате и хруст льда

Белая комната, Бурденко четыре,
В ней со мной рядом лежат пацаны молодые:
С права, парень с Луганска попавший под мину, ногу и руку ему ампутировали, режут его раз в неделю стабильно - гниют места резов в локте и в коленке  , где его конечности сократили. Его подреают, так на 4-5 сантиметров,он уменьшается с каждой неделей, врачи тут бессильны, чудо- или , что от них Вы хотели.

Напротив кровати моей , лежит парень здоровый, он из Хабаровска тоже разорван- "моталыгу" они в бою разгружали, водила дал заднюю и гусеницей ему тазобедренные и половые органы своя ж МТЛБа  перепахала.

С  лева лежит в белой палате, парень высокий, он был в разведке , прям в Харькове, в городе. С ним был Кулибин, с кем я был в 9ом полку в развед роте, он говорит попали они на микроавтобусе так бестолково.

И вспомнил про роту где я был эскээром, ио по политической работе , больше с укропами чем с нашим боевым контингентом. На белом снегу из окопа, орал я врагу стихи свои долго. Стояли тогда мы в упор с всушником и тубусы стреляные использовал я для усиления громкости.

Стреляли  нас там на позиции " Редкая"  с украинской позиции (рядом с Водяным, высота Дерзкая)почти всем попадали прям в голову. И я хоронил, от тел унесённых в тыл, отдельно мозги, своих же товарищей,  похожи они на молоки- типа кишочки такие , белые , маленькие. Так у меня образовалась там мозгов человеческих, мини кладбище, я в цинки пустые, складывал  их и на бруствере окопа закапывал, белые, мозговые ватнички, Клима, Бахтияра, и Сани , но Саня , он выжил ему пластину в башку поставили.

Ещё вспомнил Костю, что был с Антрацита, как по белому снегу, тащили с нейтралки ползком его двухсотого два часа мы.  Когда наконец-то, в наш окоп,  пихнули его тяжёлое тело, я был последний и залез через него в окоп наш, пролез прям по лицу его, оно было белое.

Помню тащили ещё как Димона с позиции "Редкая", а она была в огневом окружении. Ночью мы четвертом несли его два километра, в снег белый падали мордами , когда над нами свистело. И вот донесли лейтенанта мы раненого и в БТР погрузили, но на звук двигателя по нам с "василька", кассетные мины как полетели. Четыре, четыре, и Хмеля в шею осколки задели. Он в небо глазами лежал на белом том снеге, а луна белая ему сверху  горела. Мы уже трое, подняли Хмеля, и бегом из последних сил в тот же БТР , в движении закинули.
  Со мной был тогда Макс, сбежал он из госпиталя, он с температурой участвовал в этой, раненого Димона,  эвакуации. Я взял белую ватку и смочил каким то раствором, Максу пустую глазницу я протирал, пулей на той же позиции Редкая,  глаз ему выбило.

Но самое страшное, это когда не слушает тебя, твоё тело. Так было не раз , когда оно идти не хотело. Вот стих у меня есть , "Архангелы Новороссии", назван он мною, там я описал как по ночам, ходили мы в разведку, к Широкино, в Таганрогский залив , Азовского моря.
Лед очень хрупкий, трещит с полыньями, идёшь по по нему как будто ты пьяный. Вода по щиколдку, и мокрые берцы, а идти надо- это сука разведка. Группа как тени, а я замыкаю, белое море- лёд слегка снегом препорошало. А там ещё мины под снегом лежали, ПМНки украинцы по оставляли. И вот в километрах от берега торосы большие, а огоньки посёлка Безымянного, мерцают в дали маленькими огоньками такими. Чёрное небо , на нём горят звёзды, и белое море скрипящее под тобою хрупким бля лёдом.
Белый ад.