Тени большой игры. Шляпник Грамп

Алиса не поняла, как снова оказалась здесь.

Она шла по лесу — за хворостом, сказала маме. Но ноги сами свернули туда, где вчера исчезла тропинка. Где белый кролик смотрел на неё красными глазами. Где земля ушла из-под ног, и она провалилась в Зазеркалье.

Сегодня кролика не было.

Но нора была.

Она открылась перед ней, как старая книга — без шума, без треска. Просто трава расступилась, и вниз вели ступеньки. Каменные, старые, замшелые. Алиса не раздумывала. Она уже знала: если Зазеркалье зовёт — надо идти.

Ступеньки закончились. Она стояла в огромном круглом зале. Потолок терялся в темноте. Стены были из старых зеркал — мутных, в трещинах, с выпавшими кусками амальгамы. В углах горели свечи. Десятки свечей. Сотни. Их свет отражался в осколках, множился, превращался в тысячи огней.

Посреди зала стоял длинный стол.

За столом сидел Шляпник.

Алиса узнала его не сразу. Потому что в Зазеркалье всё было не так, как в жизни. Здесь Дональд Филиппович Грамп не носил своих нелепых пиджаков с чересчур широкими плечами. Здесь на нём был цилиндр. Высокий, чёрный, с красной лентой. Такой же красной, как нить на её левой руке.

Он был в жилете — золотистом, с цепочкой от часов. Рукава рубашки закатаны. На ногах — мягкие лоферы, но Алиса почему-то была уверена, что под столом у него нет ни ног, ни тапок — только пустота. Или кроличьи лапы.

— Алиса! — закричал Шляпник, вскакивая со стула. — Ты пришла! Опоздала, конечно. Всегда опаздываешь. Но лучше поздно, чем никогда. Садись.

Он отодвинул для неё стул. Стул был странный — на одной ножке, с покосившейся спинкой. Но Алиса села.

— Ты… ты Грамп? — спросила она осторожно.

— Я — Шляпник! — он поправил цилиндр. — Грамп — это для внешнего мира. Для совещаний, для самолётов, для телевизора. А здесь, в Зазеркалье, я тот, кто я есть. Сумасшедший старик, который пьёт чай в компании с кроликами и балеринами.

Он щёлкнул пальцами. Рядом с ней появилась чашка. Фарфоровая, тонкая, с трещиной. Из чашки шёл пар. Пахло мятой — и ещё чем-то далёким, детским, почти забытым.

— Ты не сумасшедший, — сказала Алиса. — Ты единственный, кто говорит правду.

— Правду? — Шляпник усмехнулся. — А что такое правда, Алиса? Для Ермолова правда — это долг. Для короля Англии — это корона. Для Израиля — это пророчества. А для меня правда — это вот этот чай. Он горячий или холодный? Горький или сладкий? Это зависит от того, кто пьёт. — Он отхлебнул из своей чашки, поморщился. — Сегодня он горький. Very bitter. Sad.

Алиса не пила. Она смотрела на него — на Шляпника, который был Грампом, на Грамп, который был Шляпником. На человека, который обещал вытянуть её из дерьма дела Раймонди, который звонил по ночам и говорил «I promise», который сейчас сидел перед ней в цилиндре и притворялся безумцем.

— Зачем ты меня позвал? — спросила она.

Шляпник поставил чашку. Его лицо вдруг стало серьёзным. Цилиндр съехал на затылок. Красная лента сползла на глаза. Он не поправил.

— Ты в опасности, Алиса, — сказал он тихо. — Не той, о которой думаешь. Не Ермолов, не Громов, не война. Другая опасность. Ты перестала верить.

— Во что?

— В себя. В свой танец. В то, что ты — не просто девочка с Кавказа с красной ниткой. Ты — Алиса. Которая бежит за кроликом. Которая не боится упасть в нору. Которая знает, что справедливость существует, даже если никто не хочет её искать.

Алиса опустила глаза.

— Я не могу танцевать, — сказала она. — Тело не слушается. Врачи говорят…

— Врачи! — Шляпник махнул рукой. — Врачи говорили, что я никогда не стану президентом. Врачи говорили, что я разорюсь десять раз. Врачи — это люди, которые знают всё, кроме главного. — Он наклонился к ней через стол. — Ты слышишь меня, Алиса? Танцевать — это не про ноги. Это про сердце. А твоё сердце… оно болит. Значит, оно живое.

— Оно разбито.

— Тем лучше, — Шляпник улыбнулся. — В разбитое сердце помещается больше любви. И больше танца. Ты не веришь? Посмотри на меня. Я — Шляпник. Я — сумасшедший. Я — самый богатый клоун в мире. И я говорю тебе: когда мне было хуже всего, я надевал цилиндр и пел. Плохо, фальшиво, без голоса. Но я пел. Потому что если перестать петь — превращаешься в кролика. А кролики, Алиса, не живут в Зазеркалье. Кролики — это те, кто бежит. А мы — те, кто сидит за столом и пьёт чай. Даже когда чай горький.

Он поднял свою чашку.

— За тебя, Алиса. За твоё возвращение. Не в Лондон. Не в Париж. В себя.

Алиса медленно подняла свою чашку. Чай всё ещё парил. Вкус — она сделала глоток — был не мятным. Он был горьким, солёным и сладким одновременно. Как слёзы. Как кровь. Как жизнь, которая продолжается, даже когда хочешь остановиться.

— Я не знаю, что делать, — сказала она.

Шляпник откинулся на спинку стула. Цилиндр упал на пол. Он не поднял.

— Делай что умеешь. Танцуй. Не можешь ногами — танцуй руками. Не можешь руками — танцуй глазами. Не можешь глазами — танцуй сердцем. Кто-то увидит. Кто-то поймёт. Кто-то, может быть, даже полюбит.

— Ермолов? — вырвалось у неё.

Шляпник посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ермолов — это другая история. Он — Шляпник, который забыл снять цилиндр. Он думает, что он главнокомандующий. А он просто мужчина, который боится подойти к женщине. Таких много. — Он вздохнул. — Но он любит тебя. Беспощадно. Как штык, который не гнётся. Ты это знаешь?

Алиса молчала. Она знала. Но не хотела признаваться. Даже себе.

— Знаю, — прошептала она наконец.

— И что ты будешь с этим делать?

— Ничего. Я не могу. Я в Зазеркалье. Он — в Кремле.

— Зазеркалье везде, — сказал Шляпник. — Даже в Кремле. Просто у него зеркала другие — из стали и приказов. Но ты можешь разбить их. Своим танцем. Своей правдой. Своим безумием. Если, конечно, захочешь.

Алиса допила чай. Чашка опустела. На дне — ни листочка, ни знака, ничего. Пустота.

— Мне пора, — сказала она.

— Знаю, — Шляпник кивнул. — Время Золушки. Ты всегда уходишь, когда начинается самое интересное. Но ничего. В следующий раз, может быть, задержишься.

Он встал, подошёл к ней. Снял с себя красную ленту с упавшего цилиндра — ту самую, алую, как её нить на руке. Протянул ей.

— Возьми. На память. Когда будет плохо — смотри на неё. И вспоминай, что даже Шляпник иногда говорит правду.

Алиса взяла ленту. Красная нить на её левой руке вспыхнула — на секунду, не больше.

— Спасибо, Дональд Филиппович, — сказала она.

— Я — Шляпник, — поправил он. — Дональд Филиппович — это для телевизора. А здесь — просто безумец, который любит балерин и пьёт горький чай.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — не горько, не вымученно. Просто улыбнулась.

Потом развернулась и пошла к выходу. Ступеньки вели вверх. Свет становился ярче. Горы — ближе.

Последнее, что она услышала, прежде чем нора закрылась:

— И помни, Алиса! Если встретишь Чеширского Кота — не смотри ему в глаза. Он врёт ещё больше, чем я. А я — рекордсмен!

---

Алиса вышла из леса босиком, в старом свитере, с красной лентой в руке.

Дома её ждала Фанни — собака породы кавалер Кинг Чарльз спаниель, та самая, купленная во Франции. Она виляла хвостом и не спрашивала, где пропадала хозяйка.

Алиса присела на крыльцо, погладила Фанни по мягкой шерсти.

— Я встретила Шляпника, — сказала она собаке. — Он сказал, что я должна танцевать. Даже если не могу.

Фанни лизнула её в щёку.

— Ты права, — Алиса поцеловала собаку в макушку. — Завтра начну.

Она посмотрела на красную ленту. Потом — на красную нить на левой руке.

Одна. Другая. Обе — алые. Обе — как кровь. Обе — как надежда.

Алиса спрятала ленту в карман свитера.

Встала. Пошла в дом.

Завтра — первый шаг. Самый маленький. Самый трудный.

Но она его сделает.

Потому что Шляпник сказал — надо.

А Шляпник, даже безумный, иногда говорит правду.