Тени большой игры. Зазеркалье

Москва, Кремль, кабинет главнокомандующего

Ермолов узнал, что Алиса уехала, от своих людей.

Доложили тихо, без лишних подробностей: «Утром. Поездом. На Кавказ. Вещей немного. Одна».

Он сидел за столом, расстегнув пиджак. Неудобные предметы — привычные, выверенные годами — тяжело давили на рёбра. Он не вынул их. Пусть. Боль напоминала, что он ещё жив.

— В Черкесск? — переспросил он глухо.

— Так точно. К матери. К братьям.

Ермолов замолчал. Подчинённый замер у порога, не зная, уходить или остаться. Главнокомандующий редко молчал так долго. Обычно его слова были рублеными, как приказы. Сейчас он не говорил ничего.

Потом встал, подошёл к окну. За окном была Москва. Серая, деловая, чужая. Двухэтажных автобусов с флагами Англии он не видел — их убрали ещё накануне, по распоряжению сверху. Но чувствовал: они были. Где-то за горизонтом. Там, где теперь была Алиса — далеко, в горах, куда ему не добраться.

— Охрану снять? — осторожно спросил подчинённый.

Ермолов обернулся. Взгляд у него был тяжёлый, как свинец.

— Нет, — сказал он. — Усилить. Незаметно. Чтобы она не знала.

Он помолчал, потом добавил, почти неслышно:

— Чтобы с ней ничего не случилось. Я этого не переживу.

И замолчал, понимая, что сказал лишнее. Подчинённый, trained years of discipline, сделал вид, что не расслышал. Вышел. Закрыл дверь.

Ермолов остался один.

Он медленно застегнул пиджак на все пуговицы, чувствуя, как неудобные предметы вжимаются в тело. Вынес. Привык. Сел в кресло, достал телефон. На экране — её фотография. Та, старая. Ещё до лазарета. До распятия. До всего.

— Алиса, — сказал он в пустоту. — Зачем ты уехала? Я бы… я бы защитил тебя.

Но он не позвонил. Не написал. Главнокомандующий не имеет права на слабость. Тем более — на любовь, которую нельзя оформить приказом.

Он только сжал телефон так, что треснуло защитное стекло.

И положил его в ящик стола. Вместе с компасом, который показывал на запад. На Кавказ. На неё.

---

Лондон, Букингемский дворец, кабинет советников

— Она уехала на Кавказ.

Советник по России говорил сухо, без эмоций. Перед ним сидели трое — представители МИДа, разведки и «особого отдела», который официально не существовал.

— В Черкесск, — продолжал советник. — К семье. На всё лето.

— Это проблема, — сказал первый. — Мы готовили её приезд. Дело Раймонди требует её присутствия.

— Она не может выехать из России, — напомнил второй. — Ермолов поставил крест на её границу.

— Не Ермолов, — поправил третий, тот, из несуществующего отдела. — Система. Её имя в чёрных списках. Неофициальных. Проделки Марка Раймонди — помните?

— Что с ней делать?

Тишина. Все посмотрели на третьего. Тот пожал плечами.

— Ничего. Пока она на Кавказе — она недосягаема. Горы. Свои законы. Свои порядки. Мы не можем её достать.

— А Ермолов может?

— Ермолов? — третий усмехнулся. — Ермолов может всё. Но он не тронет её. Он в неё влюблён. Беспощадно. Как штык, который не гнётся.

Советники переглянулись. Решение отложили. Алиса Доджсон — девочка-война, кавказская пленница, Каролина Матильда — оставалась в их папках. Жёлтых. С грифом «секретно».

Ждала.

---

Вашингтон, частная резиденция Дональда Грамп

Дональд Филиппович узнал об отъезде Алисы от своего человека в Москве.

Он сидел в кресле, в своём любимом — слишком большом, слишком мягком, с золотыми подлокотниками — и смотрел на телефон. Звонить? Не звонить?

Звонить.

Набрал номер. Длинные гудки. Потом — её голос, усталый, но живой:

— Дональд Филиппович?

— Алиса! — закричал он так, что помощник за дверью вздрогнул. — Что за дела? Ты уехала? На Кавказ? Без меня? I'm not happy, Alyssa. Not happy at all.

— Простите, — тихо сказала она. — Мне нужно было домой. Я устала.

— Устала? — Грамп понизил голос. — Я понимаю, что ты устала. Ты прошла через ад. But listen to me. Ты не можешь просто взять и уехать. Ты нужна. Миру. Делу. Расследованию. Я обещал тебя вытащить. А ты…

— Я поживу на Кавказе, — перебила она мягко. — Отдохну. Восстановлюсь. А потом — посмотрим.

Грамп замолчал. Потом вздохнул — тяжело, по-отечески.

— Ладно, — сказал он. — Отдыхай. Но знай: я не забыл. Я держу слово. Расследование идёт. Я вытяну тебя из этого дерьма. Promise. А ты… береги себя.

— Спасибо, Дональд Филиппович.

— И ещё, — добавил он. — Ты там, на Кавказе… не влюбляйся ни в кого. Кроме меня. Joke. Но не совсем.

Алиса слабо усмехнулась.

— Не волнуйтесь. Я уже ни в кого не влюбляюсь.

— Плохо, — серьёзно сказал Грамп. — Любовь — это топливо. Без топлива не взлетишь. Запомни.

Он положил трубку, откинулся в кресле, уставился в потолок.

— Алиса, Алиса, — пробормотал он. — Зачем ты уехала в эти горы? Там нет сцены. Там нет балета. Там только… что там? Война. Справедливость. И белый дом.

Он не знал, что его слова окажутся пророческими.

---

Кавказ, Черкесск, старый дом на окраине

Белый дом стоял на холме.

Не тот, вашингтонский. Другой. Старый, кавказский, с резными ставнями и верандой, увитой виноградом. Его называли Белым домом, потому что когда-то, в девяностые, здесь останавливались какие-то важные люди из Москвы — может быть, чиновники, может быть, бандиты, может быть, те и другие одновременно. Сейчас здесь жила семья Алисы. Мать, три брата, собака Фанни и старая бабушка, которая почти не вставала с кровати, но помнила всё — и пророчества, и Песнь льда и пламени, и то, как умирал последний царь из династии Рюриковичей.

Алиса сидела на веранде, смотрела на горы и не знала, что делать.

Она была в плену. Не у марка Раймонди, не у Ермолова, не у границ. В плену у собственного состояния. Того, что осталось после лазарета, после распятия, после всего.

Тело не слушалось. Мышцы забыли, что такое тур. Спина ныла каждый раз, когда она пыталась встать на носочки. Пуанты, которые она взяла с собой, лежали в углу комнаты — нераспечатанные, как гроб, в который она боялась заглянуть.

Она не знала, что делать. Убираться? Готовить? Стирать? Она делала это механически, как робот. Спала плохо. Ела мало. Разговаривала с мамой — о погоде, о братьях, о том, что скоро начнётся сенокос. Не о главном. Никогда о главном.

Потому что главное было где-то там, в Зазеркалье.

Алиса жила в Зазеркалье уже несколько месяцев. Может быть, лет. Может быть, всю жизнь. Там, за зеркалом, шла война. Не та, что между Россией и Украиной, которая набирала обороты и о которой она слышала в новостях, но не могла осмыслить. Другая война. Война за справедливость. Её личная война.

Она хотела справедливости. Знала, что всё идёт из истории. Из смутного времени. Из смерти царя Фёдора. Из возведения на престол Бориса Годунова. Из тех узлов, которые завязались столетия назад и которые никто не смог развязать.

Она думала об этом, глядя на горы. О том, что Россия и Украина когда-то были одним целым. О том, что брат идёт на брата — и это древняя, как мир, трагедия. О том, что она, маленькая балерина из Черкесска, не может остановить эту войну. Не может вернуть погибших. Не может заставить людей договориться.

Но может — танцевать.

Если когда-нибудь снова сможет.

А пока — Зазеркалье. Там, за зеркалом, она была другой. Сильной. Несломленной. Там она встречалась с выдуманным королём, который гладил её по голове. Там она разговаривала с Ермоловым — не с тем, настоящим, который молчит в Кремле, а с тем, который приходит в снах и говорит: «Я приду. Жди».

Здесь, по эту сторону зеркала, Алиса была просто уставшей девочкой с красной нитью на левой руке. Которая уехала на Кавказ, потому что больше некуда.

И которая каждое утро просыпалась с одной мыслью: «Что дальше?»

Ответа не было.

Только горы. Только белый дом на холме. Только далёкое эхо войны, которая катилась с запада на восток, с востока на запад, и не могла остановиться — как и она сама.