Тени большой игры. Золушка

Алиса собиралась уехать.
Не в Лондон, не в Париж, куда её ждали и куда она не могла попасть. Не в Москву, где её распинали в лазарете имени Зыкиной. Не в Израиль, откуда приходили пророчества. А туда, где всё начиналось. Туда, где она была просто девочкой, а не девочкой-войной. Туда, где красная нить на левой руке была не знаком скорби, а просто ниткой — мама завязала, чтобы не потеряла.
В Черкесск.
В её родной город, где она выросла. Где пахло снегом и степью, где старые бабушки на лавочках знают всех поимённо, где младшие братья бегают по двору, сломав очередные коленки, а мама ставит на стол огромную тарелку хычинов и говорит: «Ешь, Алиса, ты худая как спичка».
Туда, на Кавказ.
На всё лето.
Она не могла надеяться на то, что снова будет танцевать. Врачи в лазарете — те, кто её распинал, и те, кто пытался собрать обратно, — сказали: «Восстановление долгое. Может быть, никогда». Алиса не плакала при них. Она научилась не плакать при чужих. Но ночью, в своей квартире в Измайлово, она разревелась в подушку так, что соседи снизу постучали по батарее.
Её танцевальное тело — то, что она строила годами, то, что было её единственным языком, — превратится  руину. Как старая крепость после бомбёжки. Внешне ещё держится, а внутри — всё разрушено.
Она устала.
Устала от всего, что навалилось. Ни за что она не могла представить себе такого будущего ещё десять лет назад. Тогда она была просто провинциальной девочкой с большими глазами и маленькой мечтой — станцевать однажды на настоящей сцене. Не ради славы. Ради того самого чувства, когда ты не ты, а крылья.
Она не знала тогда ни Ермолова, ни его пиджака с неудобными предметами. Не знала Англии, которая теперь преследовала её двухэтажными автобусами. Не знала Америки, где оказался Дональд Грамп с его обещаниями. Не знала Израиля, откуда сыпались пророчества, как песок с неба.
Все от неё что-то хотели.
Ермолов хотел её. Молча. Беспощадно. Как штык, который не гнётся.
Англия хотела её присутствия. Суд, расследование, дело Раймонди — всё тянулось к ней щупальцами.
Америка хотела её истории. Дональд Грамп видел в ней бриллиант, который можно отполировать и выставить на всеобщее обозрение.
Израиль хотел её пророческой силы. Бабушкина кровь, «Песнь льда и пламени», Принц, который был обещан — всё это приклеилось к ней, как вторая кожа.
А она хотела одного — тишины.
Бред.
Это слово крутилось в её голове, как заевшая пластинка. Бред рано или поздно проявлялся, и тогда Алиса не понимала, где реальность, а где тот самый мультик про ёжика в тумане. Может быть, ёжик и есть она. Может быть, лошадка, которая тонула в реке, — это её танцевальная карьера. Может быть, весь этот мир — чей-то сон, и скоро кто-то проснётся, и её не станет.
Иногда, по ночам, она засыпала с мыслью: если бы был принц.
Не настоящий король Англии, который подписывает указы и мелькает в новостях. А выдуманный король. Тот, который приходил бы к ней во снах. Сильный, добрый, понимающий. Тот, кто спустился бы в её клетку, взял бы её за руку и сказал: «Пойдём, я выведу тебя».
Она сама придумывала его лицо. Не Ермолова — слишком суров. Не Громова — слишком страшно. Не того, недоделанного француза — слишком слаб. Её король был кем-то средним между рыцарем из старых легенд и отцом, которого у неё не было. С тёплыми ладонями. С тихим голосом. С тем, кто не просит ничего взамен.
Но выдуманные короли не спасают. Они остаются в снах, а наутро ты просыпаешься одна в холодной постели, и красная нить на руке кажется просто верёвкой, которой тебя привязали к месту казни.
Поэтому Алиса перестала ждать принца.
Она решила стать Золушкой.
Но не той, которую везут на бал. А той, которая моет полы, чистит картошку и стирает пелёнки. Которая убирается, готовит за всей семьёй, потому что мама устала, а братья маленькие, и некому больше.
Она не испытывала отвращения.
Она выросла в многодетной семье. Горячая вода могла отключиться на неделю. Еды иногда не хватало до зарплаты. Игрушки были самодельные или переходящие — от старшего к младшему. Алиса с десяти лет умела варить борщ, менять пелёнки и успокаивать младшего, когда тот плакал по ночам.
Она помнила это. Тело помнило. Руки помнили, как держать кастрюлю и как завязывать брату шнурки. Возможно, там, на Кавказе, среди гор и старых дворов, она снова станет просто старшей сестрой, а не всеми теми именами, которыми её нарекли.
Кем только её семью не называли.
Романовы. Старки. Золушка. Аврора. Принцесса, заточенная в России по вине Марка Раймонди.
Она усмехалась, вспоминая. Её семья — обычная, небогатая, кавказская. Ни трона, ни короны, ни драконов. Только любовь, которая иногда бывает слишком тяжёлой, и быт, который иногда бывает слишком лёгким.
Но да, она чувствовала себя принцессой. Заточенной. Клетка была огромной — целая страна, которую она не могла покинуть. Ермолов поставил крест на её границу. Не специально. Так получилось. Его дело — охранять рубежи. Её судьба — быть внутри. И этот крест, невидимый, но нерушимый, тянул её к земле всякий раз, когда она пыталась взлететь.
Алиса хотела вырваться из клетки. Из страны. Из всего этого кошмара, который навалился на неё, как лавина.
Но каждый раз, вспоминая крест Ермолова, она огорчалась. Не злилась. Огорчалась. Как ребёнок, которому сказали «нельзя», и он понимает, что правда — нельзя, но от этого не легче.
Ермолов не был её врагом. Он был её границей. А границы не выбирают — они есть, и всё.


Дональд Грамп оказался хорошим человеком.
Алиса не ожидала. Тот, кто ворвался в её гримерку с криком «You're fired!» (хотя уволить её он не мог), тот, кого она поначалу воспринимала как очередного магната, который хочет её купить, — вдруг стал… другом.
Они созванивались. Не часто, но регулярно. Грамп звонил сам. Не через секретаря. Просто набирал номер и говорил своим громким, чуть надтреснутым голосом:
— Алиса! Как дела? Ты ещё жива? Very good. Слушай, я тут узнал кое-что по делу Раймонди. Это дерьмо серьёзнее, чем мы думали.
Она слушала. Иногда смеялась. Иногда плакала. Он не боялся её слёз. Он говорил: «Плачь, это полезно. Мужчины не плачут, а женщины могут. Это ваше преимущество».
Однажды, во время очередного звонка, когда Алиса уже почти собрала чемодан на Кавказ, Грамп сказал:
— Я обещаю тебе помощь. В расследовании. Я вытяну тебя из этого дерьма, Алиса. You understand? Вытяну. Даже если придётся перевернуть весь мир. Я не оставлю тебя. Ты — как дочь. Самая талантливая дочь, которой у меня никогда не было.
Алиса молчала. Ей хотелось плакать от этих слов. Не от боли — от благодарности.
— Спасибо, Дональд Филиппович, — сказала она. — Спасибо, что вы есть.
— Не благодари, — ответил Грамп. — Просто выживай. И танцуй. Однажды ты снова будешь танцевать. I promise.
Она не знала, сдержит ли он слово. Но верила. Потому что иногда вселенная посылает тебе странных ангелов — в нелепых пиджаках, с дурацкими причёсками и с золотыми унитазами в отелях. Но ангелов. Настоящих.
Чемодан был собран.
Алиса сидела на полу посреди комнаты, смотрела на него и не верила, что завтра утром сядет в поезд  и уедет. На всё лето. В Черкесск. К маме. К братьям. К Фанни, которая уже наверняка забыла её запах.
Она не знала, вернётся ли. Не знала, сможет ли танцевать когда-нибудь. Не знала, увидит ли снова Ермолова (и хочет ли этого). Не знала, вспомнит ли о ней король Англии. Не знала, дождётся ли справедливости от Грамп.
Она знала только одно: она устала быть распятой. В лазарете имени Зыкиной, где пахло формалином и чужими молитвами, с неё содрали последнюю кожу. Теперь нужно было отрастить новую. А для этого нужны горы. Тишина. Хычины. Мамины руки. Братья, которые не спросят «кто ты?» — потому что они и так знают.
— Я еду домой, — сказала она вслух, и голос не дрогнул.
Красная нить на левой руке тускло блеснула в свете уличного фонаря. Алиса посмотрела на неё и вдруг улыбнулась. Впервые за много дней. Не горько. Не вымученно. Просто улыбнулась.
— Здравствуй, Кавказ, — прошептала она. — Я вернулась. Ненадолго. Но вернулась.
Она выключила свет, легла на диван, укрылась старым пледом и закрыла глаза.
Ей снился выдуманный король. С тёплыми ладонями и тихим голосом. Он сидел на краю её кровати и гладил её по голове.
— Спи, — сказал он. — Завтра будет легче.
Алиса поверила. И уснула.