Тени большой игры. Песнь льда и пламени

После больницы Алиса была никакая.
Не жива и не мертва. Не здесь и не там. Она существовала в каком-то пограничном состоянии, как пассажир, который вышел из поезда на полпути и теперь не знает, куда идти — обратно в вагон или вперёд, по рельсам, в туман.
Её продолжали преследовать.
Двухэтажные автобусы. Красные, как её ленточка. Они возникали на улицах Москвы внезапно, хотя никаких двухэтажных автобусов в Москве отродясь не было. Они вырастали из тумана, из снов, из новостной ленты. На их боках были флаги Англии. И портреты короля. Того самого, в которого она влюбилась по телевизору.
Король смотрел на неё с автобусов. Король смотрел на неё из телефона. Король смотрел на неё из пророчеств, которые приходили к ней отовсюду.
Пророчества. Они проходили ей сообщениями из Израиля. Тексты, которые невозможно было удалить. Голосовые, которые невозможно было не прослушать. Какие-то люди с незнакомыми номерами писали ей на иврите, на арабском, на ломаном английском. Они говорили о конце света, о принце, который был обещан, о льве и о змее. Алиса не понимала половины. Но чувствовала каждой клеткой: это про неё. Это к ней.
Она сидела дома, в Измайлово, закутанная в старый свитер. На журнальном столике громоздились пустые чашки, нераспечатанные конверты, телефон, который вибрировал каждые пять минут. В углу валялись пуанты — она не надевала их уже две недели.
— Конечно же, лучше смотреть мультики, — сказала она вслух, уставившись в потолок, — чем отвечать в суде.
Она не уточнила, в каком суде. В том ли, который заочно судил её за симпатию к королю? В том ли, который разбирал дело Марка Раймонти? В том ли, который вершился прямо сейчас в её собственной голове, где она была и судьёй, и подсудимой, и палачом?
Алиса устала лежать.
Она не могла на месте. Депрессия выедала её изнутри, как ржавчина — железо. Она вставала, ходила по комнате, садилась, снова вставала. Открывала ноутбук, закрывала. Смотрела в окно на двухэтажный автобус, который стоял под её окнами уже третий день — никто не знал, откуда он взялся и кому принадлежит.
Главнокомандующий Ермолов работал в Кремле.
Алиса знала это. Знала, что он близко — географически, по карте Москвы, — и бесконечно далеко. Она не звонила ему. Он не звонил ей. Между ними была пропасть из чинов, из правил, из несказанных слов. Но иногда, когда она смотрела на двухэтажный автобус с флагом Англии, ей казалось, что Ермолов тоже смотрит на него. Оттуда. Из Кремля. И молчит. И ждёт. И сам не знает — чего.
Алиса работала под прикрытием дома.
Что это значило — она и сама не понимала. Кто-то дал ей это задание. Или она дала его себе. Она перечитывала послания. Не те, что из Израиля. Другие. Преславление благости Господа. Старые тексты, пожелтевшие файлы, которые ей скинул Понтий перед тем, как уехать в свой мошав. В них говорилось о смирении, о принятии, о том, что страдание очищает.
Алиса не чувствовала очищения. Она чувствовала только грязь под ногтями и пепел во рту.
К ней прилетел человек из Лондона.
Он появился в её дверях без стука. Просто — открыл ключом, которого у него быть не могло. Маленький. Очень маленький. Карлик. Но не в том смысле, который принято жалеть. В том смысле, который заставляет бояться.
Он вошёл, снял шляпу, поклонился.
— Алиса Генри Доджсон, — сказал он голосом, который звучал так, будто исходил из глубокого колодца. — Я принёс вам ключ.
— От чего? — спросила она, не удивившись. Она уже ничему не удивлялась.
— От понимания. — Он сел на её кухонный табурет, достал из кармана маленький свёрток, развернул. Там была старая монета. Или не монета — жетон. С изображением льва и змеи. — Вы получили пророчество. От бабушки. Песнь льда и пламени.
— Моя бабушка умерла, когда мне было пять, — сказала Алиса. — Она не передавала мне никаких пророчеств.
— Передала. Во сне. В танце. В крови, которая течёт в ваших жилах. — Карлик посмотрел на неё в упор. Его глаза были разного цвета — один голубой, другой зелёный. — Вы знаете, что такое лев?
Алиса молчала.
— Лев — это герб дома Ланнистеров. Их слова: «Слышишь мой рев». — Он усмехнулся. — Но вы, Алиса, не из тех, кто слушает рев. Вы из тех, кто наступает.
Он подвинул к ней жетон.
— Смотрите. Если наступишь на льва — что будет? В пророчестве Азора Ахая герой пытается выковать магический меч Светозарный. Сначала он закаляет клинок в воде — меч ломается. Потом закаляет в сердце льва — и меч снова ломается. Наступить на льва и «пожать плоды» — это метафора неудачи. Ты сталкиваешься с гордостью, с властью, с золотом — и терпишь крах.
— А змея? — спросила Алиса тихо.
— Змея — это дом Мартелл. Их символ — копьё, пронзающее солнце, но рядом всегда ползут змеи. Песчаные Змейки. Незаконнорожденные дочери Оберина, коварные и мстительные. Наступить на змею — значит получить удар. Неожиданный. Ядовитый. Смертельный.
Он помолчал, давая ей осознать.
— Ваша фраза, Алиса. Та, которую вы носите в себе. «Наступишь — пожинать будешь». Это не ваши слова. Это слова пророчества. Центрального пророчества всей Песни Льда и Пламени.
— Я не читала эту книгу, — сказала Алиса.
— Вы в ней живёте, — поправил карлик. — Пророчество о конце света, который принесут Белые Ходоки. Король Аэгон Завоеватель видел сон: тьма придёт с Севера, и выжить можно будет, только объединив королевства. Для этого нужен Принц, который был обещан (или Принцесса — в переводе с валирийского род не важен). Избранник родится «среди дыма и соли». И он, или она, спасёт мир.
Он ткнул пальцем в жетон.
— Лев и змея — это препятствия. Испытания. Если ты наступишь на эти великие дома — если используешь их эгоизм, их гордыню, их жестокость, — ты пожнёшь либо гибель всего мира, либо предательство. Это божественное возмездие.
Алиса посмотрела на него.
— И кто этот Принц?
Карлик улыбнулся. Улыбка у него была кривая, как старая сабля.
— В книгах мейстер Эмон считал, что это Дейенерис Таргариен. Она родилась в бурю на Драконьем Камне — соль моря и дым пожаров. Она пробудила драконов из камня. В сериале Красная жрица Мелисандра думала, что это Станнис Баратеон, потом Джон Сноу. Но фатальный удар Королю Ночи нанесла Арья Старк. Девочка. Маленькая девочка, которая прошла через ад и вернулась.
Он замолчал. Алиса поняла.
— Девочка, — повторила она. — С Кавказа. С красной ниткой на руке. Которую распяли в клинике.
— Вы не распятая, — тихо сказал карлик. — Вы перекованная. Ваш меч не сломался в сердце льва. Он только закаляется.
Он встал, собрал свой свёрток, надел шляпу.
— Вас ждут в Лондоне. И в Париже. Но вы не можете выехать из России. Это не в вашей власти. — Он посмотрел на неё с жалостью, странной для такого маленького и колючего человека. — Пока есть тот, кто держит вашу границу на замке.
— Кто?
— Тот, кто носит в пиджаке неудобные предметы. Тот, кому в России нет равных. Тот, кто смотрит на вас из Кремля каждую ночь, но не решается подойти.
Ермолов.
Карлик ушёл так же бесшумно, как появился. Алиса осталась одна. На столе остался жетон со львом и змеёй. В окне по-прежнему стоял двухэтажный красный автобус с флагом Англии. В телефоне вибрировали сообщения из Израиля.
Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встало пророчество, которое она получила от бабушки — не в словах, не в бумагах, а в крови. Песнь льда и пламени.
Лёд — это Север. Это холод. Это Белые Ходоки. Это то, что идёт извне — война, дипломатия, двенадцать миллионов жертв, о которых она ничего не знала.
Пламя — это юг. Это страсть. Это драконы, которых она носила в себе — её танец, её боль, её любовь к королю Англии, её ненависть к тем, кто её распял.
И между льдом и пламенем стояла она. Алиса. Девочка-война. Каролина Матильда. Кавказская пленница. Мисс «Спасительница человечества».
— Я должна стать женой Ермолова, — прошептала она в пустоту.
Слова пришли сами. Не из головы — из того самого места, где рождаются пророчества. Из бабушкиной крови. Из танца, который она не танцевала уже две недели.
— Если я стану его женой, — продолжала она, — я смогу выйти из России. Я смогу поехать в Лондон. Я смогу… спасти мир.
Но Ермолов был очень далеко от Алисы.
Не географически. Он был в Кремле. Она — в Измайлово. Между ними — двадцать минут на машине. Но эти двадцать минут тянулись, как вся её прошлая жизнь, полная боли, унижений, отказов, распятий.
Он не звонил. Он не приходил. Он молчал.
И она не знала главного: он боялся. Главнокомандующий, которому не было равных в России, боялся подойти к ней. Не потому, что трус. Потому что знал: если подойдёт — уже не сможет уйти. Если скажет — уже не сможет замолчать. Если полюбит — уже не сможет приказать себе разлюбить.
А ему нужно было командовать. Он был главнокомандующим. Страна ждала его решений. Армия ждала его приказов.
И только Алиса, маленькая танцовщица с красной нитью, ждала… она сама не знала чего. Может быть, чуда. Может быть, знака. Может быть, того самого «наступишь — пожинать будешь», которое уже наступило на неё саму и теперь пожинало урожай её слёз.
Алиса взяла телефон. Открыла сообщение из Израиля. Там была ссылка.
«Смотрич: "Хизбалла" заплатит территорией Ливана за агрессию против Израиля»
Она не нажала. Закрыла. Открыла другой канал.
«Подписаться на канал Newsru»
Не стала.
Она открыла ютуб и включила мультики.
Старые, добрые, советские. Про ёжика в тумане. Про то, как львёнок и черепаха пели песенку. Про Винни-Пуха, который шёл в гости, а приходил к пчёлам.
Мультики не спрашивали, почему она должна стать женой Ермолова. Мультики не говорили о льве и змее. Мультики не судили её за любовь к королю Англии.
Мультики просто были.
И пока на экране ёжик гадал, кто же утонул в реке — он сам или тот, другой, — Алиса плакала. Тихо, беззвучно, как всегда.
Она не знала, что Ермолов в этот самый момент смотрит на её дом через оптический прицел. Не чтобы стрелять. Чтобы видеть. Хотя бы так.
Она не знала, что король Англии сегодня подписал какой-то указ, который через месяц случайно откроет ей границу.
Она не знала, что змея уже выползла, а лев уже занёс лапу.
Она знала только одно: она устала. И мультики — это единственное место, где львы не кусаются, змеи не ядовиты, а девочек с Кавказа не распинают за чужие пророчества.