Пальцы вместо глаз

Опыт финального прозрения

Когда... итожу то, что прожил...
(Маяковский)


Как ни пытайся я честно и добросовестно все напролёт годы своего слепого существования решить двуединую задачу, состоящую из элементов «себя в» и «из себя»: a) выковать себя в бодрого и политкорректного оптимиста и b) выдавить из себя по капле тоску по способности видеть, — а напоследок-то ведь от правды (которая всегда навылет!) всё равно не уйти. Даже босиком не сбежать.

Произошло же со мной ровно то, о чём с мало кем по достоинству оцениваемым глумливым цинизмом ещё в раннем детстве поведала нам всем всем известная лингвистическая загадка-прибаутка: а) и b) сидели на трубе. Но ведь всё вокруг меня пропало уже давным-давно. Как с не меньшим цинизмом выразилась бы другая задачка для мелковозрастных глупышек: то потухло, то погасло. В общем, дело оказалось — полная труба. Да такая, что никаким Трубопроводным войскам не проложить, не уложить. Вот просто семь вёрст до небес! И все как одна — тёмным лесом. Ну а что ж тогда осталось-то, а? Что? Когда a) не вышло, а b) не зашло? Правильно! В руках (точнее, в левой руке) у меня притаилась хоть и малюсенькая, но на редкость гадкая и злая-презлая и. Сейчас я могу не спеша во всех подробностях её ощупать. Да и куда, для чего теперь спешить мне, скажите, если мрак мой отныне вечен и ни для какого на свете света не проницаем?

Ну — слышу я нетерпеливый шёпот прямо за ухом, — признайся ж ты нам наконец, чтО там у тебя осталось, когда всему на свете скорее не и, а -ц?

Что же такое я, с позволения сказать, вижу-то своими пальцами, а? Неужто... истину? Несомненно! Истину и вижу! С маленькой, заметьте, буквы. Низкую истину. Мерзкую. Ну да, ну да, такова уж моя судьба, что главным её событием с самого отрочества и на весь остаток дней (а хоть бы и ночей... сами понимаете, какая теперь разница!) сделалась не поэзия, не проза, не вера, не наука, не философия, не благотворительность, не радушие, не дружба, не семья, не любовь, — и даже не хождение босиком! — но сущность совсем иной плеяды, да-да, только она, именно она одна, царица моей судьбы — СЛЕПОТА. Эта уж-таки со всех заглавных!

Вот вам и вся истина, друзья. Your eyes have died, but you see more than I... ай-яй-яй-яй!.. — пелось ну точно не про меня. Просто-таки с точностью «до наоборот»!

Да, разумеется стыдно. Не совру, мне совестно за это. Такой уж я материалист оказался на поверку! Так-таки ведь все мы друг перед другом горазды наперебой жить высшими ценностями (поэзией, прозой... а впрочем, см. выше). Но чуть только столкнись с грубой реальностью физической слепоты, как сразу обнаруживаем, что низменная-то реальность эта поважнее всех их будет да повыше.

Нет-нет, притормаживаю тут я себя, не все! Конечно не все. Охотно это допускаю. Один только я. Но я-то и есть для себя тот самый один-единственный, который уже во-вторых содержит в себе «всех других», идеалистов разных и незрячих героев, вот в чём проблемка кроется. Ведь других жизней я не проживал и другими личностями не являлся. И не проживу, и не стану никогда. Потому и судить за них не могу и не берусь. А берусь судить только за самого себя, зато уже с полным на то основанием. И правом.

Ну и вот, вышло так, что свою жизнь с двенадцати с половиной лет выпало мне прожить слепым. На ощупь. На веки вечные — с ничем под веками. А значит, без доступа ко всему тому, чего не пощупаешь пальцами: к свету, к солнцу, к зелёному лугу и синему морю, к голубому небу и ночной россыпи звёзд заодно с блюдцем луны. Без доступа к своему собственному лицу в зеркале. И без доступа к лицу любимой. Впрочем, как раз лицо любимой я порядком познал, ощутил и представил себе. Не скажу увидел, нет, но обозревал его, и не раз, — уж поверьте мне, я не вру. Обозревал — ну да, пальцами руки, чем же ещё смотрит на вещи и лица незрячий. (А также губами.) Сказано же, на ощупь. Помимо того, и книг не меньше двух шкафов прочёл (вовсе не бахвальство это, просто книги толстенные у меня), и тоже конечно пальцами руки, «руки мертвеца», мертвеца глазами...

А вот мать-землю научился видеть с пятнадцати лет совсем уж по-особому, разувшись, голыми пятками. И так это удачно у меня получилось, что не смог больше оторвать от её сырого или жаркого лона нагих своих подошв, на всю оставшуюся жизнь сроднился босыми ступнями с земными ландшафтами. Тоже, заметьте, «пальцы вместо глаз», только на этот раз пальцы ног!

Да, безусловно! В хождении босиком я нашёл своё спасение! Однако подумать только, сколь мог бы более я быть счастлив, живя всю свою жизнь босиком, но при этом заодно и в видимом мною мире! В мире, где ощущения кожи на подошвах ступней не заменяют, а дополняют и даже приводят в гармонию весь его облик, зримый мною глазами! (Скажу и здесь попутно: ну вы-то, зрячие, ну ходите же вы наконец босиком! Уж для вас-то, которым нет к этому никаких внешних препятствий, разуть свои ноги навстречу миру, вникнуть босыми ступнями в мир, привыкнуть обходиться без обуви, — представляет собой прямую возможность вызволить в конце концов из пренебрежения настоящее счастье! Нет, даже не так. Просто — что-то поистине настоящее в вашей жизни!)

Но прожить такую счастливую жизнь мне суждено не было. Напротив, поневоле именно пальцы левой руки вместе с пальцами и подошвами обеих ног превратились для меня в «глаза» (О, эти кавычки наверное и есть самые главные лингвистические знаки в читаемом сейчас вами тексте!) И да, не отрицаю, слепым я учился, слепым влюбился, слепым жил. Писал плохие стихи и сносную прозу. Под конец даже примерил на себя тогу трибуна босоногого образа жизни!

Но теперь, когда всё позади и можно не притворяться и не врать, — как на духу (да почему же, собственно, «как»?) сегодня скажу вам: уж лучше бы я помер в тот самый день, в мои зрячие двенадцать с половиной лет. В тот день, когда умерли мои глаза. Ибо жизнь моя после их смерти стала всего лишь натужно, хотя и весьма усердно, заполняемым мною различными бесполезными для меня самого занятиями ожиданием. Не будь я столь удручающе терпелив, не смог бы и выжидать настолько долго. Но увы, я родился очень уж покладистым антропоморфным существом. Образцовым Ждуном! И на беду мою, именно умение ждать как нельзя лучше пригодилось мне, чтобы довольно успешно освоиться с жизнью растения на целых пятнадцать почти с половиной лет.

Так что сегодня, когда я уже практически дождался, хочу наконец-то дать последнее, главное своё признание: после потери зрения я жил зря. Я не должен был жить, будучи слепым.

Вот, друзья мои, и всё. Как выразился герой одного забубённого классика, «возвращаю билет»!

Поймите, я должен это сейчас сказать.


Рецензии